Парадокс морального антиамериканизма

 

Сейчас, когда одной из главных тем российского информационного мейнстрима остаются реверансы в  сторону Дональда Трампа, говорить об антиамериканизме как о глубоком и устойчивом элементе общественного сознания довольно сложно. Напротив, куда проще признать его временный и управляемый сверху характер. Собственно, такого рода послание новой американской администрации и содержат про-кремлевские медиа: смотрите, как легко мы можем воздействовать на население, — так же быстро, как из вашей страны был создан образ главной внешней угрозы, а из Барака Обамы — монстр и поджигатель войны, мы сможем представить Трампа как  друга и ответственного партнера. Самим «хозяевам дискурса» с российского TV такая операция, видимо, представляется чистым делом техники. Однако в реальности успехи нынешней антиамериканской пропаганды никогда не были ее собственной заслугой.

Антиамериканизм в России является не минутной эмоцией, но имеет свою историю и разработанный аппарат понятий и ассоциаций. Восходя к началу Холодной войны, советский антиамериканизм постепенно складывается как динамичное сочетание двух уровней: политического и морального. Если первый определялся противостоянием сверхдержав, то второй обращался борьбе за душу каждого отдельного советского человека. Америка представлялась силой, пробуждавшей ее темные, бессознательные стороны – жадность, необузданную сексуальность, склонность к примитивной культуре, обращенной к низким страстям и желаниям. По мере снижения уровня конфронтации политический антиамериканизм становился более сдержанным, тогда как моральный, напротив, расширял свое присутствие в литературе и публицистике.

Это видно, например, в известном романе Всеволода Кочетова «Чего же ты хочешь?», опубликованном в 1969 году. Его основной сюжет строится вокруг тайной миссии группы сотрудников ЦРУ, направленной на разложение советской молодежи и вербовку агентов. Каждый из шпионов имеет свою специализацию в поиске «слабых мест» общества, его нестойких элементов, и выступает как опытный искуситель. Неформальным лидером группы является сексапильная славистка (Slavic studies) Порция Браун. Ее основная аудитория – непризнанные художники и поэты, охваченная тщеславием и эгоизмом богема. Подручный Порции, вечно улыбающийся блондин Юджин Росс, ищет спекулянтов и модников, разжигая страсть к бездумному и безответственному консьюмеризму.

Опасные американцы ничего не говорят о превосходстве демократического устройства или рыночной экономики, так как обращаются не к разуму, а к телу. Порция показывает комсомольцам стрипиз, а Юджин приучает пить виски с содовой – алкогольный напиток, который приятно расслабляет и притупляет внимание. В решающий момент этой победы аффектов над рассудком включается пластинка с рок-н-роллом: «пошла та музыка, под воздействием которой человек постепенно начинает дергаться. Сначала он отбивает такт одной ногой, затем включается в это и вторая нога, позже в ход идут уже и руки, плечи, голова, бедра, спина. Все тело ходит ходуном”.

У Кочетова Америка проникает как вирус в советское общество, иммунитет которого серьезно ослаблен. Новое поколение советских людей, выросшее после Второй мировой войны, больше не способно к самоконтролю и, под влиянием внешних возбудителей, начинает бессознательно воспроизводить поведение рыночного homo economicus. Противостоять этому могут лишь отдельные идейные коммунисты и силовые структуры государства.

Нараставший кризис советского общества (отдельные проявления которого — такие, как рост теневой экономики и разочарование в социализме — на самом деле были верно описаны в романе Кочетова) антиамериканизм объяснял как следствие внешней причины, тайной войны с целью морального разложения советского человека, организованной ЦРУ.

С начала 1980-х, когда этот кризис вступает в финальную фазу, получает распространение культовый документ морального антиамериканизма – так называемый «план Даллеса» по уничтожению СССР. Как и «Протоколы сионских мудрецов» (представлявшие собой искаженный отрывок из памфлета французского писателя Мориса Жоли), «план Даллеса» также имел литературную основу – монолог отрицательного героя романа Анатолия Иванова «Вечный зов». От лица злодея в этом тексте излагается масштабная программа морального разложения советского общества через внедрение «ложных ценностей». Сила этих ценностей заключена в их бессознательном характере: это «культ секса, насилия, садизма, предательства”, “пьянство и наркомания, животный страх друг перед другом”. Перед нами ужасные результаты победы тела над духом, частных интересов над общими.

Дискуссии о подлинности «плана Даллеса», развернувшиеся в 1990-е гг. между националистическими конспирологами и прозападными либералами быстро зашли в тупик. Ведь главным доказательством в пользу реальности «плана» были не рациональные аргументы, но его фактическое осуществление: не так важно, кто на самом деле написал этот текст, Аллен Даллес или Анатолий Иванов – важно, что Советский союз действительно развалился, а хаос первоначального накопления сопровождался необузданным насилием и деградацией общества.

Поздне-советский моральный антиамериканизм не только не объяснял природу внутренних противоречий советского общества, которые привели к его концу, но и сам был их проявлением. Он был показателем глубокого недоверия советского государства к своим собственным идейным основаниям. Пафос морального антиамериканизма был действительно направлен против проникновения рынка, — но не с социалистической, а с консервативной позиции. «Сущность» человека рассматривалась им как греховная и эгоистическая. Это зло, которое рвется наружу, необходимо постоянно сдерживать при помощи государственной дисциплины и репрессий.

Пост-советский режим, включая его путинскую трансформацию, стал торжеством логики рынка, полной победы частного интереса над общим. Более того, цинизм и моральный релятивизм составляет важный мотив современной российской идеологии, «здравого смысла», объединяющего элиты и массы: каждый хочет лишь удовлетворения своего частного интереса. Люди добиваются государственных должностей, чтобы обогатиться, — или выходят на митинги оппозиции, чтобы получить за это деньги (разумеется, американские). Это естественно, человек так устроен. И когда вас начинают убеждать в обратном, рассказывая о гражданском долге или демократических ценностях – перед вами наверняка лицемер и лжец. Подобное же объяснение применимо и для внешней политики – страны, как и люди, лишь ищут выгоды для себя, а западная риторика универсальных ценностей – трюк, рассчитанный на простаков.

Идеологический парадокс, однако, состоит в том, что этот цинизм вполне сочетается с элементами морального антиамериканизма, унаследованного от времен позднего СССР. Сочетание этих двух моментов впервые было представлено в программном для путинской эпохи фильме «Брат-2» Алексея Балабанова (2000 г.). Новый русский герой Данила, используя неограниченное насилие, побеждает криминального американского магната и восстанавливает попранную справедливость. Содержание морального урока, который Данила преподал американцам: «сила не в деньгах, а в правде». Американец может эксплуатировать российские ресурсы до тех пор, пока все встреченные им русские подтверждают его представление о жадности как основе человеческой природы. Однако Данила убеждает американца в том, что русские – не случайное сборище людей со своими интересами, но коллектив, связанный общей судьбой. Русский может стремиться к богатству, сексуальному удовлетворению и успеху (в конце концов, он тоже человек), но он должен при этом оставаться верным себе – т.е. своей национальной принадлежности и исторической судьбе России.

В новом антиамериканизме путинской эпохи главной проблемой становится не темная страсть к потреблению, возбуждаемая Америкой, но необузданная сексуальность. Потребление теперь не только не ослабляет единство нации, но наоборот, поддерживает и укрепляет национальную экономику. Сегодня вряд ли кто-либо смог разглядеть следы американского заговора в гипертрофированном стремлении к роскоши российской элиты или принявшей угрожающие масштабы кредитной зависимости большинства населения страны. Опасность сегодня исходит с другой стороны – от гомосексуализма и феминизма, разрушающих традиционную семью.

Структура морального антиамериканизма, таким образом, сохранена, но ее значительно содержание изменилось. Это изменение, если разобраться в нем серьезно, отражает одно из главных противоречий официальной государственной идеологии — между ритуальной преемственностью СССР и его содержательным отрицанием. Нынешняя Россия не только не провозглашает универсальные ценности социального равенства, альтернативные американским, но и настаивает на их невозможности. Ведь это и есть «правда», с которой сегодня уже мало кто может поспорить.

Текст опубликован по-английски на InRussia 

Рубрика: История, Культура, Политика, Статьи | 1 комментарий

1917: обязательно к прочтению

Выбор Александра Резника — историка, научного сотрудника Центра сравнительных исторических и политических исследований Пермского государственного национального исследовательского университета: 

Борис Колоницкий. Символы власти и борьба за власть: К изучению политической культуры Российский революции 1917 года. 2-е изд. (2011).

Известного петербургского историка Бориса Колоницкого злые языки называли «постмодернистом» — настолько чуждым казалось традиционно настроенным историкам повышенное внимание к проблемам символов, политического языка и всего того, что можно с полным правом назвать культурой революции. Автор также является ведущим специалистом по политическому культу Александра Керенского в 1917 г. Книга, посвященная этой проблеме, выйдет летом этого года.

Peter Holquist. Making War, Forging Revolution: Russia’s Continuum of Crisis, 1917–1921 (2002).

Один из основателей авторитетного журнала «Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History» аргументирует тезис, что революцию невозможно рассматривать вне контекста мировой войны и глубоко укоренившихся в ходе таких ее «современных» политических практик, как массовая мобилизация и насилие. Марксисты, как и в других случаях, заметят уязвимости в подходе Холквиста, но избежать дискуссии с ним нельзя.

Sarah Badcock. Politics and the People in Revolutionary Russia: A Provincial History (2007).

Книга Сары Бэдкок демонстрирует важность изучения локальных особенностей протекания революционного процесса. На примере Нижегородской и Казанской областей, пограничных, но различных территорий, британский историк подчеркивает роль народа в условиях, где политические партии играли намного меньшую роль, чем в Петрограде и Москве.

Frederick C. Corney. Telling October: Memory and the Making of the Bolshevik Revolution.

Американский историк Фредерик Корни первым изучил формирование официальной государственной и партийной памяти об Октябрьской революции в СССР. Под редакцией Корни в авторитетной серии «Historical Materialism» вышел сборник материалов, опубликованных в ходе политической кампании, инициированной Сталина и Зиновьева против Троцкого фракцией в ноябре 1924 г. Он же написал исчерпывающее введение к этим документам.

Виктор Шкловский. Сентиментальное путешествие (1923).

Возможно, лучшие художественные воспоминания о революции, написанные активным участником революции по свежим следам. Теоретик формализма оставил удивительно тонкие, полные грустной иронии наблюдения за стихийными процессами социально-политической трансформации.

[hr]

Выбор Тони Вуда — историка, члена редакции New Left Review:

Александр Рабинович, Большевики приходят к власти

E.H. Carr, The Bolshevik Revolution

Kevin Murphy, Revolution and Counter-Revolution

[hr]

Выбор Саймона Пирани — историка, исследователя, автора книг The Russian Revolution Retreat и Change in Putin’s Russia:

Revolutionary Dreams: utopian dreams and experimental life in the Russian revolution, by Richard Stites (Oxford University Press, 1988). 

Voices of Revolution, 1917 by Mark D. Steinberg (Yale University Press, 2001).

Уникальное собрание более 100 документов, которые представляют революционный процесс через самоорганизацию снизу. Книгу сопровождает детальный академический комментарий. 

Allan Wildman, The End of the Russian Imperial Army. В двух томах: Том 1 — The End of the Old Army and the Soldiers’ Revolt., Том 2 — The road to Soviet power and peace. 

И несколько очень интересных мемуаров, которые, к сожалению, не так широко известны:

Eduard Dune, Notes of a Red Guard, edited by Diane Koenker and Stephen Smith (University of Illinois Press, 1993). 

Arthur Ransome, Six Weeks in Russia, 1919.

Н.Суханов, Записки о революции 

[hr]

Выбор Павла Кудюкина — политолога, историка, сопредседателя профсоюза «Университетская солидарность» 

Очень полезно иметь на полке книгу «Критический словарь Русской революции: 1914 — 1921» (СПб.: Нестор-история, 2014) — издание довольно неровное по качеству статей, но более полно охватывающее проблематику, чем другие справочники и энциклопедии (во всяком случае русскоязычные).

К обязательному чтению принадлежит «История русской революции» Л.Д. Троцкого. Пожалуй, добавил бы сюда «10 дней, которые потрясли мир» Дж. Рида. И для корректировки «левого перекоса» — Марка Вишняка «Два пути: Февраль и Октябрь».

Рубрика: История, Наука, Статьи | 1 комментарий

Никчемный человек

Марк Фишер – британский теоретик, чьи интересы организуют уникальный сплав проблем современной философии с политизированным анализом популярной культуры. Литература, кино и в особенности музыка служили ему не только неисчерпаемым источником вдохновения и ярких иллюстраций, но и сложно устроенным исследовательским полем. Его небольшая работа «Капиталистический реализм», выпущенная на исходе нулевых независимым издательством Zero, приобрела за это время поистине культовый статус. В ней Фишер делает программное заявление: капитализм – это единственная реальность, которая у нас есть, завладевшая не только мировой экономикой, но и коллективным воображением. Капитализм определяет не только что (и как) мы производим и потребляем, что мы думаем и переживаем, но и то, о чем мы мечтаем (очевидно, о капитализме): мы живем в огромном пузыре, за пределами которого даже в самых смелых наших фантазиях есть лишь пугающая черная пустота. Неудивительно, что сам Фишер недолюбливал разнообразные «пузыри», в них ему всегда было тесно: на фабрике, на бирже труда, в академической среде, в формате большой книги. 13 января Марк Фишер покончил с собой. «Открытая левая» публикует один из самых личных и важных текстов автора.

[hr]

С подросткового возраста я периодически страдаю депрессией. Некоторые из этих депрессивных эпизодов были весьма изнурительными – я калечил себя, дистанцировался от мира (когда я месяцами сидел в своей комнате, выходя из нее только за тем, чтобы получить пособие по безработице или купить то минимальное количество продуктов, которыми я питался) и сидел в изоляторе психиатрической клиники. Я бы не сказал, что избавился от этого недуга, но мне радостно от того, что в последние годы подобные эпизоды стали гораздо реже и слабее. Это произошло отчасти вследствие изменений моей жизненной ситуации, но также из-за того, что я стал иначе понимать собственную депрессию и ее причины. Я отсылаю к своему опыту переживания психического расстройства не потому, что нахожу в них что-то особенное или уникальное, а для того, чтобы подкрепить свой тезис о том, что со многими формами депрессии лучше разбираться – и лучше бороться – на внеличностном и политическом уровне, чем на уровне индивидуальном и «психологическом».

Писать о своей депрессии трудно. Возникновение депрессии частично связано с появлением глумливого «внутреннего» голоса, обвиняющего тебя в потакании своим желаниям («Нет, у тебя нет никакой депрессии, ты просто жалеешь себя, возьми себя в руки!»), и этот голос может быть вызван в том числе публичным разговором о своем состоянии. Конечно, такой голос вообще не является «внутренним»: он являет собой выражение реальных общественных сил, и в интересах некоторых из этих сил отрицать всякую связь между депрессией и политикой.

Моя депрессия всегда была связана с убеждением, что я был в буквальном смысле никчемным человеком. Большую часть своей жизни до 30 лет я полагал, что у меня никогда не будет работы. Когда мне было чуть за 20, меня кидало то в учебу в аспирантуре, то в периоды безработицы и на временные заработки. В каждой из этих ролей я ощущал, что не слишком вписываюсь в них: в роль аспиранта – потому что я не настоящий ученый, а дилетант, которому каким-то обманным путем удалось попасть туда, в роль безработного – потому что я не настоящий безработный, как те, кто честно находился в поиске работы, а тунеядец, а в роль временного работника – потому что чувствовал, что выкладываюсь не полностью и в любом случае не соответствую ни офисной, ни заводской работе, и вовсе не потому, что я «слишком хорош» для них, а наоборот – чересчур образован и бесполезен, и занимаю чье-то место – того, кто нуждается в этой работе и заслуживает ее куда больше, чем я. Даже в изоляторе психиатрической клиники я чувствовал, что не по-настоящему страдаю депрессией – что я просто симулирую такое состояние, чтобы не работать, или, следуя инфернально парадоксальной логике депрессии, я симулирую ее, чтобы скрыть тот факт, что я не в состоянии работать, и что в обществе для меня вообще нет места.

Когда я в итоге получил работу преподавателя в колледже, то некоторое время пребывал в приподнятом настроении, однако, повинуясь своей природе, мой душевный подъем показал, что мне не удалось избавиться от ощущения никчемности, которое вскоре привело к очередным периодам депрессии. Мне не хватало спокойной уверенности человека, рожденного для этой роли. На каком-то не самом глубинном уровне я, очевидно, все еще не верил в то, что был пригоден для такой работы, как преподавание. Но откуда взялось эта установка? Господствующая в психиатрии школа мысли видят истоки таких «установок» в нарушении химических процессов внутри мозга, которые нужно корректировать с помощью медикаментов; психоанализ и вышедшие из него виды психотерапиии, как известно, ищут корни психических расстройств в семейной истории, а когнитивно-поведенческая психотерапия меньше интересуется источником негативных установок, попросту замещая их набором позитивных историй. Я не хочу сказать, что эти подходы являются абсолютно неверными, но они упускают – и должны упускать – наиболее вероятную причину переживаний собственной неполноценности: властные отношения в обществе. Власть класса стала той формой социальной власти, которая оказала на меня наибольший эффект, хотя, конечно, гендерные и прочие типы угнетения производят схожее чувство онтологической неполноценности. Лучше всего его выражает мысль, озвученная мною ранее: ты не тот человек, который может исполнить роль, предназначенную господствующей группе.

По настоятельной просьбе одного из читателей моей книги «Капиталистический реализм» я стал изучать труды Дэвида Смейла. Смейл – психотерапевт, но вопрос власти занимает центральное место в его практике. Он подтвердил гипотезы о депрессии, к которым я осторожно двигался. В своей важнейшей работе «Истоки несчастья» Смейл пишет, что маркеры класса рассчитаны на то, чтобы от них невозможно было избавиться. Тому, кто с рождения приучен думать о себе как о человеке менее значительном, редко достаточно приобрести определенные квалификации или разбогатеть для того, чтобы избавиться от извечного ощущения собственной никчемности – существует ли оно в их собственных головах или в головах посторонних – ощущения, которым их жизнь отмечена с раннего возраста. Тот, кто выходит из социального круга, в котором ему «положено» находиться, всегда находится перед лицом опасности – головокружение, паника и ужас могут завладеть им: «…изолированный, оторванный от мира, окруженный враждебной средой, ты внезапно лишаешься всех связей, стабильности, чего-либо, что может удерживать тебя в ровном состоянии и на своем месте; тобой завладевает нечто нереальное, дурманящее и тошнотворное; ты находишься под угрозой полной потери себя, угрозой переживания абсолютного обмана; ты не имеешь права быть здесь и сейчас, в этом теле, в этой одежде; ты ничто, и, как подсказывают тебе ощущения, этим ничто становишься ты сам».  

На протяжении определенного времени наиболее успешной тактикой господствующего класса было перекладывание ответственности. Каждого индивида, принадлежащего к угнетенным классам, заставляют почувствовать, что его бедность, отсутствие возможностей или отсутствие работы – это только их собственная вина. Люди начинают винить себя, а не социальные структуры, в отсутствие существования которых их так или иначе заставляют верить (существование этих структур – оправдание для слабаков). То, что Смейл называет «магическим волюнтаризмом» – представление о том, что человек может стать тем, кем он хочет, что это в его власти – представляет собой господствующую идеологию и неофициальную религию современного капиталистического общества, которую продвигают «эксперты» в телешоу и бизнес-гуру не в меньшей степени, чем политики. Магический волюнтаризм является и следствием, и причиной слабо развитого классового сознания, свойственного текущему историческому моменту. Он является оборотной стороной депресии, за которой стоит убежденность в том, что все мы несем уникальную ответственность за свое несчастье, и потому заслуживаем его. Жертвы застойной безработицы в Британии сейчас втянуты в особенно порочную дилемму: люди, которым всю жизнь говорили, что они ни на что не годятся, в то же время слышат, что они в состоянии сделать все, что хотят.

Мы должны смотреть на роковое подчинение британского населения режиму строгой экономии как на следствие сознательно культивируемой депрессии. Эта депрессия выражается в принятии того факта, что будет еще хуже (для всех, кроме узкой прослойки элиты), что нам посчастливилось иметь хотя бы работу (поэтому мы не должны надеяться на то, что зарплаты поспеют за темпом инфляции), что мы не можем позволить себе коллективное обеспечение, существующее при государстве всеобщего благосостояния. Коллективная депрессия – это результат реализации проекта ресубординации. Вот уже некоторое время мы все чаще соглашаемся с идеей, что не относимся к тем людям, которые способны на действие. Депрессия больше не является слабостью воли, тем, от чего человек может «очухаться» просто «взяв себя в руки». Реконструкция классового сознания – действительно сложнейшая задача, для нее нет готовых решений, но, несмотря на то, что внушает нам наша коллективная депрессия, эта задача выполнима. Изобретение новых форм политического участия, возрождение институтов, переживающих свой упадок, конвертация частного недовольства в политизированную ярость – все это может произойти, и если произойдет, то кто знает, что тогда окажется возможным.

Оригинал текста.

Перевод Марины Симаковой.

Рубрика: Культура, Политика, Статьи | 5 комментариев

Народ, толпа и мнимый популизм

Ни дня не проходит без критики, которая со всех сторон доносится в адрес популизма и рисков, с ним связанных. Но не так уж просто понять, что означает само это слово. Кто такой популист? Несмотря на различные вариации значений, согласно господствующим установкам, его характеризуют три ключевые черты: стиль речи, обращенной прямо к народу в обход представителей и известных публичных деятелей; заявление, что правительства и руководящие элиты больше озабочены собственной выгодой, нежели общественными интересами; риторика идентичности, выражающая страх и неприятие посторонних.

Ясно, однако, что три эти черты необязательно связаны друг с другом. В прежние времена политики из лагеря французских республиканцев и социалистов были убеждены в существовании образования под названием «народ», который был источником власти и главным посредником в политических дебатах. Это убеждение не влечет за собой никаких расистских или ксенофобских настроений. Для того чтобы заявить, что наши политики больше думают о своей карьере, чем о будущем своих соотечественников, или что те, кто находится у власти, действуют в интересах финансовой элиты, не требуется демагог. Подтверждения этому мы изо дня в день получаем от тех же самых СМИ, которые критикуют «популистские» тенденции. Более того — лидеры, которых называют «популистами» – вроде Сильвио Берлускони и Николя Саркози – явно воздерживаются от распространения идеи коррумпированности элит. Понятие «популизм» не служит для обозначения какой-либо определенной политической силы. Оно не указывает ни на какую-то определенную идеологию, ни на последовательный политический стиль. Оно используется лишь для того, чтобы создать некоторым людям определенный имидж.

Ведь «народа» не существует. Существуют разнородные и даже противоречивые образы людей, фигуры, сконструированные с помощью того или иного способа сборки, некоторые своеобразные качества или отсутствие таковых. Понятие «популизм» конструирует народ, который характеризуется сочетанием некоторой способности – необузданной силы большинства, и неспособности – невежества, приписываемого этому большинству. Третья черта популизма – расизм – является определяющей для этой конструкции. Задача – показать демократам, которых вечно подозревают в том, что они идеализируют народ, его настоящую и глубинную сущность. Согласно этой позиции, народ – всего лишь толпа, живущая первичным чувством неприязни как по отношению к власть предержащим — которых она называет предателями, будучи не в состоянии постичь сложность политических механизмов, — так и по отношению к иностранцам, которых она боится из-за своей атавистической привязанности к условиям жизни, чье демографическое, экономическое и социальное развитие находится под угрозой. Понятие «популизм» возвращает нас к концепции народа, разработанной в конце XIX века такими мыслителями, как Ипполит Тэн и Густав Ле Бон, напуганными Парижской коммуной и подъемом рабочего движения – невежественной толпой, пребывающей под впечатлением от громких речей «агитаторов» и доведенной до чрезвычайного применения силы с помощью непроверенных слухов и заразительных страхов.

Имеют ли эти приступы буйства слепой толпы под руководством харизматичных лидеров какое-либо отношение к современности в таких странах, как наша? Какие бы жалобы ни звучали постоянно в адрес мигрантов, в особенности «молодых людей с окраин», они не находят своего выражения в массовых демонстрациях. То, что сегодня в нашей стране называется расизмом, представляет собой главным образом стечение двух обстоятельств. С одной стороны, это формы дискриминации в сферах занятости и жилья, отточенные до совершенства в стерильных офисах. С другой стороны, государственные меры, отнюдь не ставшие ответом на массовые движения: ограничения иммиграции, отказ в выдаче документов людям, которые годами работали и платили налоги во Франции, ограничение права на французское гражданство лиц, родившихся и выросших во Франции, двойное наказание, законы, запрещающие носить хиджаб и бурку, депортационные сборы, которыми облагаются сами депортируемые лица, и ликвидания стихийных лагерей мигрантов. Эти меры в основном связаны с ростом стабильности права на труд и гражданство у определенной части населения для того, чтобы сформировать большую группу трудящихся, которых в любой момент можно выслать туда, откуда они приехали, равно как и французов, чей статус гражданина ничем не гарантирован.

Эти инициативы внедряются при поддержке идеологической кампании, оправдывающей подобное ограничение прав несоответствием характеристикам национальной идентичности. Но развернули эту кампанию совсем не «популисты» из Национального фронта. Скорее это сделали некоторые, предположительно левые, интеллектуалы, которые нашли неопровержимые аргументы того, что «эти люди не являются настоящими французами в силу своей религиозности».

В этом смысле показательным является недавний «прорыв» Марин Ле Пен. Все, что в этом отношении делается, сводится в одну последовательную риторическую фигуру (мусульмане = исламисты = нацисты), которая скрывается повсюду в текстах так называемого республиканского лагеря. Крайне правые «популисты» не проявляют особых ксенофобских настроений, рвущихся из народных глубин; эти настроения являются сопутствующей силой, которая укрепляется политикой государства и медиа-кампаниями при активном участии видных интеллектуалов. Государство поддерживает постоянное ощущение незащищенности, в котором риск кризиса и безработицы смешивается с рискованными ситуациями, связанными с гололедом и использованием муравьиной кислоты[1], достигая своей наивысшей точки в угрожающей фигуре исламского террориста. Крайне правые превращают его стандартный портрет, найденный в ведомственных отчетах и идеологизированных текстах, в человека из плоти и крови.  

Так что ни «популисты», ни народ в том виде, в котором они представлены в критике популизма, в действительности не совпадают со своими определениями. Но это не беспокоит тех, кто поднимает шумиху вокруг соответствующего фантома. Самое главное для этих людей – соединить само демократическое представление о народе  с представлением об опасной толпе. И сделать вывод о том, что мы все должны положиться на тех, кто нами управляет, а любая угроза их легитимности и целостности – это открытая дверь для тоталитаризма. «Лучше банановая республика, чем фашистская Франция» – так звучал один из самых ужасных лозунгов против Ле Пен в апреле 2002 года. Сегодняшняя истерия по поводу смертельной опасности популизма претендует на то, чтобы теоретически обосновать идею о том, что у нас нет другого выхода.

Перевод Марины Симаковой.

Оригинал статьи.

[1] Производное от муравьиной кислоты вещество формамид, которое упоминает Рансьер, используется повсеместно при производстве товаров массового потребления. Французские медиа неоднократно писали о его токсичности.

Рубрика: Политика, Право на труд, Статьи | Оставить комментарий

Стыд, отвращение и разделение чувственного в цифровую эпоху

mirror

После выхода третьего сезона «Черного зеркала» мир раскололся пополам: на тех, кто считает «Черное зеркало» лучшим сериалом последнего десятилетия, и тех, кто так и не оправился после просмотра первой серии. Пробуем разобраться, почему мрачная антиутопия про будущее сценариста Чарли Брукера никого не оставляет равнодушным и как развлекательная продукция коммерческого телеканала Netflix вдруг стала критическим искусством в лучших традициях самых радикальных теорий политической эмансипации.

Как мы помним, в первой серии первого сезона премьер-министр Великобритании в результате шантажа совершает акт совокупления со свиньей в прямом эфире национального телевидения. Идет он на это якобы под давлением собственного этического императива – чтобы спасти жизнь горячо любимой народом принцессы. Но скоро становится понятно, что к этому его принуждает массовая истерия в соцсетях, грозящая потерей должности. Похитившие принцессу неизвестные проявили недюжинную изобретательность, но все довершила цифровая бомба замедленного действия под маской общественного мнения – на что, разумеется, и рассчитывали преступники. Идея показать историю цифрового шантажа как оскорбительный фарс многим показалась чересчур скандальной. Страшилка о цифровом терроризме, где количество просмотров в соцсетях превращает государственное дело в личное дело каждого, и вправду оставляла неприятный осадок. Все последующие серии порождали те же эмоции: страх, отвращение, стыд. Почти все герои сериала испытывают публичное унижение, гипертрофированное до глобальных масштабов особенностями сети. Само понятие сети в этом мире, кстати, теряет свои границы, перестает существовать как отдельное явление. Сеть становится самой реальностью, ключевой основой для чувственного опыта.

mirror1

Сериал «Черное зеркало» мог бы восприниматься как консервативный вызов идеям трансгуманизма, который предлагает нам лучезарный образ людей будущего, победивших болезни, смерть и нищету. Но такой пессимистичный взгляд на будущее прогресса и технологий нам давно не в новинку. Апелляции к тотальному контролю, биополитике, полному сращению биологического тела со средствами экономического производства и потребления – лишь верхний, самый очевидный и легко считываемый слой повествования. «Черное зеркало» предлагает нам что-то еще: что-то, от чего холодеет внутри. И это что-то – невероятно точная визуализация неолиберальных законов исключения – негласных правил современного экономического и политического порядка, презирающих любые различия, которые противоречат идее эффективности, конкурентоспособности и индивидуального успеха. Такое исключение формирует новый тип этики социальных отношений. Усиленные возможностями цифровых технологий, эти правила становятся единственно возможной оптикой, как бы заранее вмонтированной в мозг человека.

Благодаря попытке поставить под вопрос принятый способ мыслить социальное происходит подрыв сложившегося символического порядка – системы символических ценностей и представлений. Именно порядок производства символических ценностей атакует чернокожий парень из низшего класса, чья основная функция – обеспечение биоэнергией своих более успешных собратьев («Fifteen Million Merits»). И пусть его отчаянный протест перед судьями и зрителями реалити-шоу был тотчас же апроприирован противниками, сама возможность выхода за рамки навязываемого порядка рождает надежду на преодоление спекулятивной риторики власти. Риторики, где этика, религия и нравственность становятся объектами политической спекуляции. О нарушении политики исключения — история молодой девушки, живущей по законам «лайкабильности», где высокий рейтинг из мобильного приложения позволяет получить доступ к лучшей жизни («Nosedive»). В самый разгар престижной вечеринки, на глазах у того высшего общества, частью которого она так самозабвенно стремилась стать, героиня бурно изливает чувства, подавляемые с детства, что вызывает грандиозный поток дислайков, отправляющих ее прямиком в настоящую тюрьму – место для тех, кто «потерял» свое цифровое «лицо».

mirror2

Кажется, центральной темой сериала выступает теория «сбоя» или «зазора» – зазора между несколькими способами мыслить общество. Именно возможность по-разному мыслить существующий социальный, политический, этический и эстетический порядок представляется ключом к социальным изменениям группой таких теоретиков революционного жеста, как Жак Рансьер, Ален Бадью, Пьер Бурдье, Джорджо Агамбен. Подрыв существующего символического порядка изнутри есть основной метод саботажа авторитарной парадигмы власти. В случае «Черного зеркала» власть также проявляет себя через механику агамбеновского «лагеря» – такого типа тотального контроля над человеком, который был свойственен концентрационным лагерям XIX и ХХ веков. C той лишь разницей, что в цифровую эпоху машина власти становится безличной и политическая репрессия реализуется не как физическое уничтожение, но как блокировка аккаунта в глобальной цифровой вселенной или исключение из системы цифрового производства и потребления. Суверен (лицо или группа лиц, наделенных властью) в этом мире рассредоточен, реплицирован и инсталлирован в оптику веб-камеры электронного девайса. Суверен множественен, нематериален, неуловим и непобедим, а в конечном счете – абстрактен. Реальным же остается то «человеческое», которое, словно по досадной случайности, все еще существуют в мире будущего. Именно это «человеческое» и есть последний оплот протеста. Ревность, боль, зависть, стыд – те проявления политического несогласия, которые не дают человеку окончательно превратиться в робота во вселенной интеллектуальных машин, воплощающих собой вожделенный экзокортекс – овнешненный, отдельный от биологического тела разум.

Именно благодаря этим спорадическим, некрасивым и неуместным проявлениям слабости «человеческого» реализует себя протест против постфордистской логики сращения человеческого тела с рынком. В рамках постфордистской экономики нематериального труда работодатель покупает не только руки своего работника, но его интеллект, эмоции, душу. Такой тип экономики порождает новые модели капитала – символический, социальный, культурный. Иллюстрацию подобного типа экономического производства мы видели в серии «Nosedive»: количество лайков от «качественных» людей напрямую влияет на платежеспособность главной героини. Постфордизм в цифровую эпоху беспощаден, но и там остается место для рессентимента. Реализовать его безнаказанно, правда, не удается ни одному из героев: рыжеволосая героиня, бросившая вызов логике социального капитала, в итоге была исключена из рейтинговой экономики и выброшена на обочину жизни. Чернокожий парень так и не смог разбить зеркальные стены цифровой кельи, а его протест в виде угрозы самоубийства был куплен и превращен в душещипательное шоу на одном из развлекательных телеканалов. Таким образом, способность ощутить боль и стыд – единственный доступный способ пассивного сопротивления в эпоху цифрового капитализма.

mirror4

Так было в первых двух сезонах, но кульминацией освободительной риторики сериала выступает третий сезон, а именно – серия «Men Against Fire». Серия посвящена борьбе армии усовершенствованных при помощи компьютерной программы людей с «Тараканами» – «генетическим мусором» человечества. Благодаря вживленному в мозг чипу, искажающему образ врага, люди видят «Тараканов» в образе страшных мутантов – недостойных жалости уродов и зомби – и не слышат их речи. Но случается сбой в программе, и один из солдат начинает видеть мутантов в образе людей, распознает и понимает их речь. Если опустить аллюзии на реальные политические события и деконструировать ситуацию в духе французского философа Жака Рансьера, получится одна из наиболее образных визуализаций его теории разделения чувственного. Ситуация разделения чувственного – это такое состояние общества, при которым один класс (правящий) не слышит и не видит другого (угнетенного) и поэтому не признает его право на равенство. Демократия невозможна в ситуации, когда за одной частью народа не признается право «политического животного»: их голоса не слышны, они незримы – следовательно, не равны. Неравенство как результат разделения чувственного может быть преодолено лишь через обретение общей категории чувственного. Сбой, разрыв между идентичностями, представление определенного чувственного опыта общим для всех – путь к видимости угнетенных и осознанию самого процесса угнетения. Такой сбой осуществляется благодаря выходу за пределы репрессивной идентификационной модели.

Технологии могут превратить жизнь человека в ад, но они не могут произвести полную экстракцию «человеческого». Именно способность испытывать стыд и отвращение к унижению, его бесконечная уязвимость и способность к критическому отстранению делают человека сильнее алгоритма. Тем интереснее тема этического компромисса, которая проходит сквозь все сезоны. Заключительная серия последнего сезона, «Hated in the Nation», неожиданно перекликающаяся с историей про свинью, предлагает наиболее острый и ироничный комментарий к консервативному этическому повороту, который мы наблюдаем повсеместно здесь и сейчас. Невинная попытка восстановить справедливость и наказать тех, кто попирает пресловутые права человека, приправленная нечеловеческими скоростями и мощностями сети, оборачивается кровавой бойней. Этика, потерявшая свое критическое осмысление, становится тем белым флагом, под которым творятся ужасы неолиберального режима – гуманитарные войны, эскалация террористической угрозы, расцвет правого консерватизма. Холодящая кровь история детоубийцы, обреченной бесконечно проживать день убийства в рамках игрового квеста на глазах у осуждающей публики («White Bear»). Подросток-педофил, подвергшийся бесчеловечному троллингу неизвестных, подглядывающих за ним через веб-камеру («Shut Up and Dance»). Поражающее своей жестокостью наказание в обоих случаях наводит на размышления о том, как далеко может завести одержимость этикой и неустанная жажда возмездия. Не становятся ли любители выносить моральные суждения еще более изощренными попирателями прав человека? Не выступает ли этика лицемерной служанкой интересов власти, ведь этика, как оказалось, неплохой источник экономической выгоды?

mirror5

К счастью, слегка параноидальный характер сюжетов «Черного зеркала» не превращается в навязчивую идею об Апокалипсисе и полностью компенсирован отличным вкусом команды сценаристов и режиссеров. Ощущение некоторой избыточности, пожалуй, мог бы вызвать эпизод с материализованным ботом умершего молодого человека, привезенным в картонной коробке его горюющей девушке («Be Right Back»). Не в силах пережить боль утраты, она воспользовалась популярным сервисом и заказала надувную копию возлюбленного со встроенным искусственным интеллектом, воссозданным по оставшимся после него сообщениям, фотографиям и аккаунтам в соцсетях. Несмотря на то, что такие боты уже не фантастика, а реальность, этот эпизод балансирует на самой грани гротеска. Но и здесь гротеск кажется оправданным – намеренная абсурдизация таких болезненных тем, как смерть близких, лишь добавила объема общему высказыванию, сделанному без излишнего занудства и морализаторства.

Если во время просмотра зрителя и охватывает невыразимый ужас от происходящего на экране, то это происходит не из-за дешевых спецэффектов и извращенной фантазии авторов. Все дело в изящно выстроенной проекции на реальность, в неприятном ощущении чего-то хорошо знакомого. В истории с «Черным зеркалом» возникает один вопрос: как мог сериал, права на который принадлежат развлекательному канала Netflix, то есть сериал, рассчитанный на массового зрителя и коммерческий успех, так вдумчиво и изящно отразить самые глубокие противоречия сегодняшней политической, социальной и экономической действительности, в том числе задев главные болевые точки современной морали? Недавно стало известно, что команда видеосервиса Netflix выпустила веб-приложение «Rate Me» – то самое приложение из серии «Nosedive», которое свело с ума рыжеволосую героиню. И пусть речь идет лишь о «шутке в поддержку сериала», весело от нее вовсе не становится. Развлекательный сериал, прямо говорящий о проблемах угнетения и универсалистской этики, показывающий радикальные методы политической эмансипации – это прекрасно. Однако мучает опасение, что подобные гибриды капитализма и левого дискурса и есть примета той самой цифровой экономики и электронного правительства, навстречу которым мы так стремительно движемся.

Наталия Протасеня — куратор, магистр социальных наук.

Рубрика: Без рубрики, Культура, Статьи | Оставить комментарий

О колониальном феминизме

Тут и там слышится печальный стон: нет у нас «адекватных феминисток», нет у них удобных, понятных требований, страшно далеки они от народа. Ситуация с общественными требованиями феминизма в России правда не блестящая: в видимом политическом спектре женщины как угнетенная группа будто бы не существуют, а вместо них заседает в учреждениях коллективная Валентина Матвиенко в костюме. Альтернатива ей – статусные либеральные феминистки вроде Марии Арбатовой, транслирующие мизогинию, классизм и расизм.

hilary

Положение кажется отчаянным: за последние 10 лет тон российских СМИ стал резко сексистским, все больше законов, посягающих на право женщин распоряжаться своей жизнью, и  все сложнее всему этому противостоять. Обращение к западному феминизму, как продолжение классической борьбы «славянофилов» и «западников», кажется здесь вполне адекватным ответом – ведь на благословенном Западе есть «настоящий» феминизм, с Эммой Уотсон и фильмом про «Охотниц за привидениями». Во всяком случае, именно так его пытаются представить в российских глянцевых СМИ, целиком зависящих от рекламной прибыли. И подобно тому, как тревога заставляет нас лихорадочно потреблять пирожные, одежду и массовую культуру, тревога женщин за свое политическое будущее заставляет их потреблять коммерческий колониальный феминизм.

Такое потребление опасно не само по себе, а теми политическими последствиями, которые уже можно наблюдать в странах «развитого феминизма». Поражение Хиллари Клинтон – закономерный итог в том числе и циничной политики продажи идентичностей угнетенных групп и аллергии на «феминизм белых женщин среднего класса». В России ситуация может оказаться куда тяжелее: по сути, вся феминистская риторика, которая у нас есть, — это экспортированная риторика журнала Wonderzine и ему подобных. Его недостаток вовсе не в том, что он претит патриотическим чувствам, а в том, что он построен на фундаменте неолиберальной экономики, и отличается несколькими крайне токсичными особенностями: консьюмеризмом, эссенциализмом и неистребимым классовым расслоением.

Передача опыта феминистской борьбы лишь изредка происходит на первичном уровне: от активисток к активисткам, через журналы и международные объединения. Гораздо чаще такой обмен подменяется  продуктами массовой культуры – тенями на стенах пещеры, по которым мы можем судить о гендерном равенстве в «западном обществе»,  — телесериалами, рекламой и кино. Такая продукция отлично приспосабливается под нужды рынка. Например, подстраиваясь под мировой экономический кризис, она переходит из высшего класса в средний, по-прежнему оставаясь манифестом безудержного потребления. Например, сериал «Секс в большом городе», бывший псевдо-феминистской рекламой гламура 2000-х (знаменитые туфли Manolo — стоят как средняя зарплата по Москве) перешел в средний класс, пережил девальвацию и переродился в сериал Girls, героини которого, конечно, живут не в верхней страте гламура, а чуть победнее, но по-прежнему ходят в кофейни, покупают платья к вечеринкам и оплачивают услуги психоаналитика.

То, что манифесты женской свободы корректируются в соответствии с финансовой ситуацией, как раз свидетельствует об их абсолютной коммерциализации. Да, тапки, которые советует журнал Wonderzine, стоят теперь 7-9 тысяч рублей, а вездесущая Арина Холина в каждой второй своей колонке призывает покупать побольше классных шмоток от H&M, а не Prada, но это происходит в стране, где прожиточный минимум составляет 9489 рублей. В этом как раз и состоит одна из проблем колониального феминизма: с таким курсом доллара просто невозможно «покупать» себе возможность быть феминисткой по американским ценам. Таким образом, это удовольствие автоматически становится доступным только представительницам среднего класса и выше и отсекает от феминистских идей тех, кому они по-настоящему необходимы: беднейших женщин, студенток, работниц-мигранток, матерей-одиночек.

Ловушка для недовольных женщин готовилась давно. Нет более простого способа канализировать их злость и неудовлетворенность политической ситуацией, чем подставить красивое, но кривое зеркало, в котором они увидят других себя – сильных в своей женственности, необыкновенных и независимых. Такой упор на сугубо женский образ и опыт женского empowerment как позитивный пример жизненного пути делает в какой-то момент невозможным объединение с другими женщинами, особенно с теми, кто еще не осознал себя как сильную личность. Кроме того, благодаря рекламе и шаблонным манипуляциям с образами, этот empowerment ограничен узкими рамками приемлемого в буржуазном мире социального поведения.

Иллюзия реализации женского права на уважение позволяет вдобавок сильно продвинуть продажи. О новом явлении под названием «femvertising»[ref]Составленного из слов «feminism» и «advertising»: реклама, использующая феминистские образы.[/ref] на Западе заговорили довольно давно. После «приручения» женского труда необходимо было приручить женское потребление. По данным журнала Business Harvard Review, женщины всего мира представляют собой более перспективный развивающийся рынок, чем Индия и Китай вместе взятые, и тратят более 20 трлн долл. в год на потребительские товары (с 2009 года цифра успела подрасти). Журнал Forbes призывает инвесторов обратить внимание на женскую аудиторию, которая принимает решения о 70%-80% покупок. Гендер – это очень серьезно, и крупные корпорации знают об этом не хуже, чем Симона де Бовуар. При этом стратегия «make it pink», т.е. покрасить товар в розовый цвет и таким образом сделать его якобы более привлекательным для женской аудитории, уходит в прошлое. Теперь работает стратегия, построенная на модном слове «empowerment», внушающая женщинам иллюзию силы и контроля и помогающая продвигать товары и услуги под брендом феминизма.

feminism

 

«Феминистские» продукты апеллируют к чувству уверенности в себе. Например, кампания шампуня Pantene, которая уже как бы не рекламирует продукты для волос, а предлагает полное разрушение гендерных стереотипов. Продавцы прокладок Always тоже эксплуатируют феминистскую оптику и прекрасно осознают, что аудиторию нужно приучать к бренду с детства. Главное, что отличает подобный разговор о гендерном неравенстве — убеждение, что феминистская революция начинается с личного освобождения: достаточно поверить в себя и, разумеется, купить классный шампунь. Это не просто маркетинговая ловушка – это ловушка политическая: в странах, где гендерное равенство оставляет желать лучшего (как у нас, например), даже подобная реклама шампуня воспринимается как огромный шаг вперед. Проблема лишь в том, что шаг этот ведет в тупик.

Вокруг идеи личного освобождения за последние десять лет сложилась целая система потребления и антипотребления: от статей «почему мы сменили каблуки на кроссовки» до феминистских сообществ об этичной продукции. Идея о том, что потребление может быть «феминистским» или «нефеминистским» (кроссовки против каблуков, обычная косметика против cruelty-free, компоненты которой все так же заливают лабораторным мышам в глаза, просто эти тесты производят out-source компании) превращает сам феминизм из философии освобождения в идеологию, которую можно использовать для самых разных целей. Благодаря тому, что феминизм стал узнаваемым брендом, женщины получают возможность приобщиться к гендерной революции, не вставая с дивана, просто покупая определенные марки кроссовок или сумок. Недавняя новость о «феминистских» принтах на футболках, производимых самым крупным текстильным концерном, на фабриках которого трудятся преимущественно женщины, очень наглядно демонстрирует кричащие противоречия рыночного феминизма.

Если индустрия превратила идею феминистского освобождения в пиршество индивидуального консьюмеризма, представительницы либерального феминизма превращают собственную личность. Классическим примером стал т.н. Beyoncé-феминизм американских поп-исполнительниц, зарабатывающих очки популярности за счет поднятия темы гендерного неравенства. Самый высокий стиль для поп-исполнительницы – построить свое творчество на исповедальном личном опыте, гламурно рассказывая в песнях об абьюзивных отношениях и неприятии обществом уверенных в себе женщин. В России эта тактика представлена не слишком активно, однако есть своя специфика: например, волна «патриотического феминизма» — ряд фильмов о женщинах на войне («Битва за Севастополь», «Батальон», римейк «А зори здесь тихие») или творчество поп-исполнительницы Полины Гагариной, эксплуатирующей образ сильной женщины.

Феминизм как бренд активно использовался в предвыборной кампании Хиллари Клинтон, которая построила значительную часть своей агитации на идее гендерного равенства . Неудача этой кампании говорит как раз о том, что феминизм не может быть рыночной или электоральной стратегией. Обычные женщины со скепсисом относятся даже к самым здравым феминистским идеям, когда они озвучиваются с телеэкранов поп-дивами и профессиональными женщинами-политиками, и это вполне можно понять. Благодаря этому эффекту коммерциализации все актуальные, низовые и искренние требования фем-активисток (социалисток, анархисток) оказываются отравлены, и никто уже не хочет откусывать от яблочка, которым раньше их пыталась соблазнить очередная VIP-ведьма.

Когда феминистская идея работает в качестве маркетинговой стратегии, это сильно упрощает всю логику гендерной системы. Благодаря простым и приятным визуальным продуктам, в которых женщины-героини противостоят силам зла, истории реального насилия также становятся частью медиа-пространства, предлагая зрителям не подлинную трагедию, а этакий будоражащий хардкор: все как в клипе Леди Гаги, только по-настоящему. В клипе, где певица рассказывает истории сексуального насилия, есть скромный и многозначительный дисклеймер: «Каждая пятая женщина в колледже будет изнасилована, если ничего не изменится». Никто из тех, кто столь успешно пиарится на женских трагедиях, не предлагает ответа на вопрос, что именно должно измениться, потому что на самом деле у них нет политической программы, у них есть лишь маркетинговая стратегия.

 

gagaд,

Лозунг «личное = политическое» повернулся своей темной стороной: из феминизма, построенного на работе с индивидуальным сознанием каждой женщины, было выхолощено все политическое, всякая мысль о возможности коллективных действий. Оглядывая на Запад российские феминистки обнаруживают лишь такие инструменты участия в феминистской борьбы, которые уже одобрены и обкатаны рынком: просмотр воодушевляющих мультфильмов про сильных духом принцесс и обсуждение раскрепощающих видов макияжа. Более глубокие проблемы, вроде домашнего насилия или неравной оплаты труда, решаются в рамках частных инициатив.

Таким образом, колониальный прирученный феминизм не говорит об изменении политической системы – единственном, что может принести реальные результаты. Чтобы стать феминисткой, приходится изобретать новый язык, но пока его нет, ведь «народ» отказывается говорить о феминизме вообще, а российская интеллигенция вполне довольна и «колониальным» вариантом, который заключается в чтении отличных западных текстов и приобретении отличных раскрепощающих товаров. Выход из этой ситуации будет длительным и болезненным. Теоретическая гендерная социология в России уже накопила достаточный багаж фактов, но практика феминистского активизма пока еще базируется на продаже и покупке определенного образа жизни, а не на работе, направленной на осознание женщинами общих интересов.

Настойчивая реклама, как правило, вызывает противоположный эффект: даже самая прогрессивная идея застирывается и превращается в половую тряпку. Коммерческий феминизм не только не приближает более прогрессивное будущее (как майка с Че Геварой не приближает социализм) – он отталкивает его, вызывая рвотный рефлекс не только у убежденных сексистов – к черту их и их самочувствие – но и у женщин, которые больше всех в этом феминизме нуждаются. Только они нуждаются в феминизме бедных, который предлагает не личное освобождение, а равенство и участие в политике для всех. Ленинский тезис о «кухарке, управляющей государством», совсем не выглядит смешным, когда единственные женщины, которые имеют возможность «менять историю» — профессиональные политики. Новый поворот в сторону «кухарок» (т.е. низовой демократии) неизбежен, однако тяжкое похмелье от посулов либерального феминизма может его изрядно задержать.

Анна Иванова — филолог, активистка Российского социалистического движения и LeftFem.

Рубрика: Культура, Право на труд, Статьи | 3 комментария

«Авторское право де-факто уже умерло»

pirates1

Пиратская партия России существует с 2009 года. Среди основных целей партии — свободный информационный обмен, реформа авторских прав, прямая электронная демократия, развитие криптовалют и т.д. «Открытая левая» поговорила с официальным представителем и экс-председателем[ref]После ухода Павла с поста председателя, организация перешла на коллективное управление.[/ref] партии Павлом Рассудовым об авторском праве и действенности различных методов политической борьбы.

Почему авторское право, копирайт, — это, по мнению Пиратской партии, плохо?

Вообще авторское право нужно для того, чтобы поддерживать авторов, стимулировать их к новому творчеству. А сегодняшнее авторское право ни к какому творчеству не стимулирует, оно стимулирует другую прослойку, между автором и пользователями. Эта прослойка – так называемые правообладатели, которые получили права на произведения авторов и пытаются их использовать, повинуясь привычной капиталистической логике. Партия, в основном, состояла из айтишников и людей, которые просто проводили много времени в интернете. Для них свободное распространение информации является просто само собой разумеющимся. Как нельзя не дышать воздухом, так и в интернете невозможно не обмениваться информацией, потому что он именно для этого создан.

И вещи, которые ощущаются как сами собой разумеющиеся, но не совпадают с требованиями закона, вызывают ощущение несправедливости: когда людей сажают в тюрьму за то, что они обменивались фильмами, книгами и пр. Очевидно, что эти люди не представляют никакой угрозы ни для общества, ни для личности. Хотя особенность российского авторского права, а конкретно — 146-й статьи уголовного кодекса — это уловка: её перенесли в раздел о преступлениях против личности, таких как побои. Но с точки зрения права подобные вещи (обмен фильмами и пр.) не являются преступлением против личности, и, если их все-таки рассматривать, то делать это можно исключительно в экономических разделах уголовного кодекса.

roskomnadzor

Итоги работы Роскомнадзора за 2015 г. В 2015 году впервые было принято решение о постоянной блокировке сайта (online. stepashka.com). Всего заблокировано навсегда было более 15 крупных торрент-трекеров, в том числе крупнейший в мире пиратский интернет-ресурс The Pirate Bay. Также впервые российским «антипиратским» законодательством воспользовался иностранный правообладатель (Warner Bros. Entertainment Inc).

Правда, когда мы начинаем говорить об экономике, то перестаём говорить о творчестве. Здесь нужно определиться, о чём мы говорим. Или мы имеем в виду нечто принципиально новое, интересное — то, что называется творчеством, – или некую индустрию кино, издательство или музыкальную индустрию. Это всё нельзя противопоставлять друг другу и говорить: «платное — хорошо, бесплатное — плохо». На сегодня имеются две культуры. С одной стороны, массовая культура, представители которой занимаются зарабатыванием денег. Пускай они этим занимаются, но до тех пор, пока не начинают натравливать на нас государство, которое расправляется с нами, упрощая им жизнь и позволяя легко зарабатывать деньги. С другой стороны, есть свободная культура, которая вовсю развивается: есть свободное программное обеспечение, масса музыкантов, писателей, выкладывающих свои произведения в сеть совершенно бесплатно. Понятно, что пока они не получат широкую известность, им будет сложно что-то заработать. Правда, тех писателей, которые пишут только ради денег, мне не жалко — я всё равно их не читаю. Те, кто пишет не для того, чтобы просто зарабатывать, а пишет, потому что хочет писать — большинство из них, на самом деле, и сегодня не так много зарабатывает. А для страны сегодня важно было бы ослабить режим охраны прав на результаты интеллектуальной деятельности, потому что… таков сегодняшний момент! За двадцать с лишним лет после развала Советского Союза мы как страна перестали изобретать. Это видно хотя бы по количеству патентов, которые регистрируются: их количество сократилось во много раз. И нам сейчас нужно догонять! Есть опыт Китая, азиатских тигров, которые копируют все новые технологии. Сначала они собирали это где-то на коленке, в гараже, а сегодня это огромные корпорации с тысячами рабочих мест, и они платят огромные деньги в бюджет своей страны.

Получается, копирайт в этом состоянии сдерживает инновации и тормозит экономическое развитие?

Здесь уже не копирайт: если мы говорим об изобретениях, мы говорим про патенты, про полезные модели, «ноу-хау», про возможные способы охраны прав. На самом деле, патент не так ужасен, как авторское право, в котором остались просто средневековые нормы: например, произведение становится общественным достоянием только по истечении 70 лет со дня смерти автора. На патент же даётся в среднем 7 лет с момента изобретения. По своей сути, авторское право — это монополия. Патент — это тоже своего рода монополия, исключительное право производства данного товара, но, тем не менее, вы можете создать полезную модель, внести какие-либо изменения. Кроме того, сегодня есть пример Илона Маска: компания Tesla позволяет другим людям пользоваться патентами на свои изобретения, если это использование будет добросовестным. Очевидно, что, там была своя подоплёка: все эти патенты уже описаны — китайцы их все давно скопировали. Поэтому сегодня, если вы действительно хотите сохранить своё изобретение в секрете, есть другой способ охраны прав, который называется «ноу-хау» — когда вы сохраняете в секрете не то, что вы сделали, а, собственно, то, как вы это сделали. То есть, если вы не хотите, чтобы кто-то копировал то, что вы создали, просто никому об этом не рассказывайте.

pirates2

Давайте вернёмся к авторскому праву. Что предлагают пираты взамен авторскому праву, какие есть альтернативы?

У нас есть программа, довольно подробно, в том числе с юридической точки зрения, написанная, её можно найти на сайте «Время менять копирайт». Иногда, конечно, нам пытаются приписать, что мы вообще хотим отменить авторское право…

Получается, вы не хотите?

Понимаете, конечно, хочется, взять и сказать — отменить. Но понятно же, что мы живём в определённых условиях, в определённых рамках, заданных государством… Я вам скажу так: авторское право де-факто уже умерло. И вы это можете увидеть, зайдя в интернет. Его нет! Но если мы отвлечёмся от безграничных цифровых просторов и вернёмся в маленькую коробочку нашего государства, то нам понадобятся какие-то правила. И мы предлагаем компромисс, который заключается в том, чтобы срок авторских прав на произведение был сокращён до трёх, четырёх или пяти лет с момента публикации этого произведения. Если кто-то воспринимает то, что он создаёт, как некую экономическую деятельность, то давайте ставить эту экономическую деятельность в стойло экономической деятельности, и говорить про реальные сроки прогнозирования — 5-7 лет с момента публикации, а не 70 лет со дня смерти автора — лично для меня сегодня, в 2016 году, это бесконечность. В противном случае недавно созданные произведения точно не станут общественным достоянием при моей жизни.

В нашей программе речь идёт и о советском культурном наследии. Ведь есть проблема, что в советскую эпоху произведения создавались за счёт налогоплательщиков. И истинным правообладателем этих произведений был «советский народ», а сегодня правопреемниками являемся мы. Однако отдельные личности сумели вовремя подсуетиться и получить права на эти произведения, в результате чего некоторые из них не могут быть экранизированы, потому что наследники против — им ведь не заплатят огромных отчислений. Мы не можем оцифровывать некоторые ленты, потому что на них есть копирайт, или потому что это не кассовые фильмы и они просто распадаются на полках архивов. Есть ещё сложности с тем, что когда-то СССР был одной страной, а теперь этих стран несколько. Как быть с теми правами, которые перешли теперь уже в другие страны? Мы, конечно, считаем, что советское культурное наследие нужно возвращать гражданам таким образом, чтобы все могли этим пользоваться.

Какие шаги вы предпринимали для борьбы с этим?

Мы попробовали классический политический метод — участвовать в выборах с тем, чтобы потом менять законы. К сожалению, сегодня это делать невозможно. Нам даже незарегистрировали политическую партию! Мы получили, уже я не помню, сколько отказов. Сегодня невозможно таким образом что-то изменить. Мы подготовили список действий, которые необходимо совершить, чтобы наладить взаимоотношения, найти некоторый баланс прав между пользователями, авторами и даже, чёрт с ними, правообладателями. Мы множество раз призывали их к тому, чтобы сесть за стол переговоров и решить, каким должно быть авторское право и какие при этом должны быть права пользователей. Потому что требовать соблюдения прав правообладателей и авторов и не соблюдать права пользователей — глупость. К сожалению, переговоры тоже не получаются, потому что сегодня лобби правообладателей активно действует на уровне правительства и отдельных министерств (например, Министерства культуры). Там же крутятся огромные деньги, и, понятное дело, что правообладатели защищают себя всевозможными путями. Мы ещё судились с Министерством обороны, и с Минюстом, и с Российской антипиратской организацией (РАПО) — по самым разным поводам. От РАПО, например, отбивали одного пирата, которого пытались посадить в тюрьму. У нас имеется довольно мощная юридическая служба во главе с Саркисом Дарбиняном, которая помогает в ведении подобных дел, но судиться с государством очень трудно, поэтому на сегодняшний день у нас остаётся только один действенный метод — технологический. Мы можем и используем свободное и безопасное программное обеспечение, средства анонимизации для того, чтобы продолжать свободно обмениваться информацией.

Фактически, пиратская партия — это не партия, а социальное движение с определёнными целями. Вы вообще видите себя на политической арене в будущем?

Слушайте, ну зачем говорить о будущем, которого ещё нет? Есть сегодняшний день, будет будущее, и мы будем думать о том, как поступать в этом будущем. Собрали мы тут подписи — сто тысяч подписей за отмену антипиратского закона. Причём это тогда была самая взрывная петиция, мы подписи собрали быстрее, чем Навальный. Думаете, закон отменили? Нет. Даже до Госдумы не дошло. Особый кошмар начался с Мизулиной, с «защиты детей от вредной информации». Мы тогда говорили: ребята, под видом «защиты детей» вам пропихивают цензуру. Нам отвечали: ну, нет, подождите, это ещё не цензура, цензура — это когда ты не можешь опубликовать что-нибудь в газете. Сегодня мы дошли до того, что все наши разговоры, все наши переписки — всё это будет храниться. Фактически, это полное лишение права на неприкосновенность частной жизни. И мы уже с этим ничего не можем сделать. Уже сейчас надо себе купить VPN. Но вы же понимаете, что завтра вам могут запретить его иметь?

Я не знаю, честно говоря, к чему это может привести, но попробую спрогнозировать. На самом деле, это приведёт к появлению подпольной культуры. От того, что заблокировали Рутрекер, люди не перестали им пользоваться. И все эти сказки Роскомнадзора о том, что у них снизилась посещаемость — да они просто не могут её измерить. Люди по-прежнему продолжают качать контент. Есть сайты тематические, которые заблокированы уже давно, но их сообщества продолжают жить и развиваться, несмотря на все эти блокировки. Никогда, наверное, ещё не случалось такого, чтобы можно было полностью остановить движение какой-либо мысли, которая не нравится властям. Всё равно были и тайные общества, и самиздат, и тамиздат. Нежелание вести диалог с теми, кто с тобой не согласен, приводит к напряжённости в обществе, которая выливается в социальные взрывы. Если не дают возможности решить что-либо на уровне диалога, то это будет решаться на уровне физического воздействия.

pirates4
А пиратские партии разных стран как-то взаимодействуют между собой?

Конечно. В 2010 г. был создан Пиратский Интернационал[ref]На данный момент в Pirate Parties International входят организации из 43 стран мира.[/ref]. Мы являемся его учредителями.

И что эта организация делает?

Она, конечно, уже не похожа на те Интернационалы, которые были ранее. Это объединяющая структура, которая позволяет обмениваться мнениями, вырабатывать какие-то общие решения, потому что пираты во всём мире сегодня очень разные. Здесь есть сложность в том, что изначально в пиратское движение пришли люди совершенно разных взглядов — и правых, и левых — самых разных. Просто они все пришли к единому мнению: информация в мире должна передаваться свободно. Этот коктейль мнений в каждой партии немного отличается в зависимости от страны. Многообразие мнений и стремление учитывать мнение каждого — это и есть идеология пиратских партий. Большинство пиратских партий поддерживают идею электронной демократии — попытку каким-то чуть более сложным и, самое главное, математически справедливым образом добиться учёта интересов всех. Та «демократия», которая существует сегодня в России, совершенно не решает своей задачи — учёт интересов всех и поиск баланса между противоположными интересами (как это происходит при прямой демократии). Выбирается один человек, который всё решает, и предполагается, что он являет собой некое условное большинство, а меньшинство должно ему подчиняться. Пираты не готовы мириться с таким положением вещей: мы ведь формировались в интернете, где когда-то все мы были действительно равны.

Интервью: Александр Ильин

Рубрика: Культура, Статьи, Экономика | 1 комментарий

«Говорят, мы на пороге нового фашизма. Мой ответ — пока нет»

jameson2


На чем сегодня должна сосредоточиться политическая философия?

Начиная с 68-го года акцент традиционно делается на вопросах власти. И если говорить о власти, то произошел переход от «классовой политики» к так называемой «политике идентичности». Этот переход привел к ослаблению профсоюзов, хотя профсоюзная политика не обязательно оказывается классовой. Думается, что сегодня нам нужно вернуться к вопросам экономики, пусть и не имея изначального представления о том, как именно мы будем решать экономические проблемы. Безработица мне видится самым проблемным вопросом, и поэтому я считаю, что должна быть политика полной занятости. Например, одним из вариантов воссоздания промышленной инфраструктуры на основе промышленных единиц меньшего размера может быть самоорганизация. Разговор о мировой минимальной заработной плате – неплохой способ стимулировать мысль в направлении того, как справиться с капиталом, мигрирующем за счет разницы в оплате труда. Если говорить об Америке, то здесь можно наблюдать сильное чувство рессентимента по отношению к компаниям, которые вывели свои активы за пределы страны и больше не платят налоги. Фиксация на вопросе о власти, которой мы обязаны влиянию Фуко, и не только ему, —не то, с чего должна начинаться новая политика.

Что препятствует этому теоретическому и политическому повороту?

Большим препятствием является глобализация, стоящая на защите новой финансовой логики, лежащей в основе всех процессов. Это даже не американская гегемония, а скорее гегемония нового глобального класса. Европа являет собой хороший пример такой формы политической организации, которая не может соответствовать ни одному из входящих в нее государств. Там все устроено таким образом, что ни одна из представленных стран не обладает контролем над остальными, и эта ситуация символически обозначает проблему мировой политики. Существует класс, которому удалось найти формулу, позволяющую избегать любых демократических интонаций, несмотря на то, что многие из этих стран все еще имеют форму представительской демократии.

Какого рода институциональный порядок и/или интернационализм может бросить вызов глобальной финансиализации?[1]

Старая национальная политика была устроена проще. Можно было иметь левое правительство, утверждающее меры вроде минимального оклада или защиты профсоюзов. Сегодня это невозможно. Когда проблема была локализована только в Европе, или только во Франции, или в США, кто-то еще мог что-то придумать. Сейчас весь мир участвует в этих процессах. Думаю, что ситуация глобализации нуждается в выработке целого ряда новых политических концептов, в том числе и социалистических. Нам не удалось увидеть новую политическую реальность иначе как посмотрев на нее с точки зрения ООН и ей подобных организаций. Может быть, решением будет нечто вроде нового федерализма. Старые модели потерпели крах. Возьмем Югославию, пример которой показывает, насколько сильным может быть влияние МВФ, который взаимодействовал с республиками напрямую в обход центрального правительства, что форсировало распад югославской федерации. Такова проблема федеративного устройства – богатые субъекты федерации не хотят платить налоги в пользу бедных – именно это и происходит сейчас в Европе.

Что стоит на пути у этого «нового интернационализма» как в теоретическом, так и в практическом смысле?

Судя по всему, различные левые силы сегодня не слишком заинтересованы в создании практических политических альянсов поверх национальных границ. Одной из важнейших попыток организации подобного рода взаимодействия был Всемирный социальный форум (ВСФ). Тем не менее, проблема заключалась в том, что ультралевые, которым я сильно симпатизирую, все еще оставались в рамках своих национальных границ. Люди по всему миру от Бразилии до Франции и Восточной Европы реагируют на происходящее; много политической энергии забирает борьба против национальных реакционных движений, имеющих большую силу – посмотрите на Францию или даже Германию. Приток беженцев делает ситуацию еще более сложной. На настоящий момент левые самоустранились от международной политики для того, чтобы участвовать в своих локальных битвах, а реальными интернационалистами все еще остаются банкиры и люди при деньгах, вот они-то как раз друг с другом кооперируются. Похожие вещи происходят с интеллектуалами. Они не очень хорошо понимают, что происходит в других странах. Французские интеллектуалы, к примеру, озабочены Францией, их не особенно волнует то, что происходит в Германии или Ирландии. Американцы ничего не знают о том, что находится за пределами их страны. Провинциализм все еще довольно силен во всех уголках планеты, и левые сейчас еще более провинциальны, чем правые.

Кто может дать левым возможность «депровинциализироваться»?

Думаю, что с одной стороны мы должны иметь в виду медиа, задаваясь вопросом о том, кто их контролирует, и как они устроены. Медиа определенно не располагают к появлению новых идей со стороны интеллектуалов. Начиная с 60-х годов появилась масса утопических идей, связанных с медиа, но ни одна из них не сработала. Некоторые ожидали появления новой демократии. Это случилось, но не имело никакого смысла. Нужно смотреть за тем, как бизнес контролирует медиа. Трампа, к примеру, создали медиа, которые сообщали о каждом его выступлении – о всех до единого. Если посмотреть с этой точки зрения, то нам нужен демагог, который разговаривает с народом и занимается разъяснением вещей. Конечно же, не в режиме диктатуры. 

Каковы альтернативы?

У Стюарта Холла была отличная концепция политической борьбы, которую он назвал дискурсивной борьбой. Он имел в виду нечто близкое к идее Лаклау – если вы дискредитируете лозунги своего врага, то это уже достижение – эти лозунги он использовать больше не может. Именно это великолепно получалось у г-жи Тэтчер. Одним из таких мастерских ходов в дискурсивной борьбе осуществил Occupy. Если бы Occupy таким ходом ограничился, то мог бы нанести действительно сокрушительный удар по американской политике, реорганизуя весь язык, предыдущие дискуссии и саму политику идентичностей.

occupy

Если говорить об Occupy, то сразу хочется вас спросить: смог бы Сандерс куда-то продвинуться со своими прогрессивными лозунгами, если бы риторика не начала меняться благодаря Occupy?

Разумеется, нет. Забавно, что сам он из Нью Йорка, а Вермонт – это своего рода «страна третьего мира», и только там кто-то вроде него мог быть избран сенатором. Это экономически отсталый регион США. В Германии, вероятно, подобные идеи могли бы возникнуть в восточной части страны. С помощью политического просвещения Сандерс успешно двигал риторику в сторону вопросов экономического характера и прогрессивной политики. Occupy Wall Street, никогда не имевшее единой программы, было важным движением, так как оно вернулось к проблеме классового неравенства. Вот почему Сандерс был так важен: он возродил весь этот экономический язык, который по большей части отсутствовал в риторике, связанной с политикой идентичностей.

И в то же время появился Трамп.

Давайте вернемся к тому, о чем мы уже говорили. Бывает момент, когда институции разрушены. У республиканцев нет никакой политической программы: они не хотят устанавливать новые налоги, они не хотят тратить деньги, а хотят их сохранить. Что касается демократов, то им удалось помешать Обаме что-либо сделать. У Хиллари тоже не было никаких идей. Образовался своего рода вакуум, и поэтому возникла фигура Трампа. Похожие вещи происходили в Италии, когда к власти пришел Берлускони. У республиканцев не было кандидата для участия в этих выборах. Сейчас говорят, что мы на пороге нового фашизма. Мой ответ – пока нет. Если Трамп придет к власти, то это уже другое дело.

Вы упомянули Лаклау. Их совместная работа[2] с Шанталь Муфф оказала огромное влияние на некоторых левых. Должны ли левые искать решения сегодняшних проблем в этом поле, отдаляясь от «традиционных левых»?

Эта работа действительно представляет собой великолепный образец разъяснения политической практики и практики создания политических лозунгов. Однако авторы представили ее как атаку на классовую логику и марксизм, и мне думается, что это было большой ошибкой. Как в случае с другими европейскими политическими философами вроде Негри, старая коммунистическая партия стояла у них на пути, и многие их аргументы были направлены против партии как определенной структуры. Но для тех, у кого не было подобного опыта, выступать против марксизма и классов означает подрывать основания политической реальности. Эрнесто сам не понял политической ценности своих идей. Он считал их постмарксистскими, что мне представляется ошибочным. Идея Лаклау заключалась в том, что пустое означающее необязательно имеет экономический характер и, конечно, все что угодно может внезапно приобретать характер причины происходящего. Но в долгосрочной перспективе экономика охватывает все. Лаклау, безусловно, сыграл важную роль как интеллектуал в переосмыслении политической практики, но было бы, например, ошибочно не упомянуть о том, что между экономикой, промышленностью, банками с одной стороны и безработицей с другой существует связь.

Считаете ли вы, что левым (также) нужно переосмыслить концепцию государства?

Да, ее нужно переосмыслить, но не так, как это делает социал-демократия, которая себя дискредитировала. Переосмысление государства означает нечто большее, чем просто социал-демократическое управление капитализмом. Нам все еще нужно государство, потому что в тот момент, когда мы начнем ощущать на себе последствия экологического кризиса, где-то рядом должно быть мощное государство. Лучше задуматься о том, каким должно быть социалистическое государство, чем отдать государство фашистам.

Забегая вперед, спрошу: каким образом мы можем избежать ошибки, совершенной в 20 веке в связи с упованием на сильное социалистическое государство?

Нет никаких гарантий, что это не повторится. И все-таки докапиталистический период, связанный с модернизацией, в который появился Сталин, обладает своей спецификой, и этот момент остался в прошлом. С другой стороны, я не думаю, что текущее положение дел может сохраняться долго – разве что если будет использована военная сила. Об этом говорил Трамп. «Первым делом Америка» – таков был лозунг, принадлежащий правым в 30-х, фашистам этой страны. Все сейчас действительно движется в этом направлении – как здесь, так и в Европе. Сегодня это вопрос иделогического выбора.

Вам не кажется, что левые уже упустили свой шанс, связанный с кризисом 2008 года? Начиная с 50-х годов Хайек и Фридман работали над новым проектом, который в итоге заполнил вакуум, образовашийся в результате кризиса 70-х. В 2008-м у левых в запасе не оказалось подобного набора идей или предложений.

Вы правы, не было ничего готового. Левых подкосили предыдущие эксперименты – сталинизм, поражение  Альенде, развал Советского Союза и предательство разнообразных социал-демократических партий с их коротким дискурсивным триумфом, завоеванным с помощью риторики свободного рынка…Несколько лет назад я бы еще говорил о Венесуэле или Бразилии, но, полагаю, что сейчас это невозможно. Правда, существует какие-то левые движения.

Вы думаете, что движений достаточно? Вы все еще верите в партийную политику слева?

Полагаю, что какая-то партийная политика должна существовать. Но проблема в том, что левым партиям необходимо где-то брать деньги, чтобы направлять их на здравоохранение, образование, обеспечение полной занятости, защиту окружающей среды. Правые партии снижают налоги, а после того, как кто-то снизил налоги, их очень сложно повысить. В этом сегодня состоит слабость левых.

identity

Считаете ли вы, что время «больших нарративов» закончилось?

Нет! Это возвращает нас в 60-е, когда «большие нарративы» принято было обвинять в том, что они, как правило, деспотичны и не-демократичны. Это правда, что прямо сейчас у нас нет никаких «больших нарративов», но это не означает, что мы должны прекратить их поиски. Адорно проделал великолепный анализ распространения эмпирической мысли, в особенности американского и британского эмпиризма, сравнив их с номинализмом, в котором невозможно смотреть на вещи диалектично. Думаю, что это справедливо и для  эпохи  постмодерна, но я заметил, что люди, не желающие рассуждать в терминах постмодерной теории или, скажем, марксизма, рассказывают исторические сюжеты. Вернуться к «большим нарративам» значает смотреть на мир с исторической точки зрения. В этом отношении история сама по себе является «большим нарративом». Призывать к новым идеям значит призывать к «большим нарративам». Использовать «инструментальный разум», как это было названо Франкфуртской школой, значит регулировать какие-то незначительные проблемы, но не значит производить перемены. Так или иначе, номиналисты и эмпиристы не смогут решить даже незначительные вопросы, которые, судя по их заявлениям, им интересно решать

Перевод: Марина Симакова

Оригинал статьи

[1] Финансиализация – процесс трансформации финансового капитала в фиктивный и виртуальный капитал и его отделение от реальной, производственной сферы.

[2] Имеется в виду книга Лаклау и Муфф «Гегемония и социалистическая стратегия», написанная в 1985 году.

 

Рубрика: Наука, Политика, Статьи | 1 комментарий

Диалектик Ильенков

ilenkov-0
В издательстве АСТ (проект «Ангедония», издатель — Илья Данишевский) вышла новая книга левого публициста Алексея Цветкова, сборник статей и воспоминаний «Марксизм как стиль». «Открытая левая» публикует отрывок из книги с любезного разрешения автора.

40-ЫЕ: АРТИЛЛЕРИЙСКАЯ ДИАЛЕКТИКА

Сын известного советского писателя, дружившего с Заболоцким, в войну дошел до Берлина офицером-артиллеристом и в первый же свободный час отправился поклониться могиле Гегеля. На фронте он заслужил два ордена и медали, но чаще показывал гостям папку с грифом «Только для фюрера», которую хранил как сувенир.

Ильенков около своей пушки с отцом, корреспондентом «Красной Звезды». 1945 год

Ильенков около своей пушки с отцом,
корреспондентом «Красной Звезды». 1945 год

Между боями артиллерист читал «Феноменологию духа» по-немецки. Великая война была для него вооруженным конфликтом левого и правого гегельянства и у надгробия он поблагодарил философа за то, что наше гегельянство оказалось надежнее и подняло над немецкой столицей свой флаг, а не наоборот.

Гений — это всегда продукт команды и результат конкретной политики. Немцы первыми ввели у себя государственный культ образования, основав гумбольтовский университет в 1810 и стараясь таким «просвещением сверху» избежать немецкого аналога недавней французской революции. Прусский патриот Гегель вроде бы подтверждал успех этой стратегии, но большинство его учеников, как прямых, так и заочных, включая Маркса, оказались крайними бунтарями.

Германофилом Ильенков остался на всю жизнь: переводил Канта и Лукача, печатал свои книги на трофейной немецкой машинке, рисовал собственные декорации к «Золоту Рейна» и лично знал в Москве всех стоящих исполнителей Вагнера, партитуры которого читал перед сном, чтобы привести в порядок сознание.

50-ЫЕ: ТЕРМОЯДЕРНЫЙ ПОЖАР В УНИВЕРСИТЕТЕ

После смерти Сталина он преподает в МГУ и пишет собственную «Космологию». Из его фронтовой шинели, которую он так долго не менял на пальто, вышла целая «семья» лучших советских интеллигентов-шестидесятников, да и многие будущие диссиденты и эмигранты.

Чему он их учил? Внутренние противоречия — двигатель любого развития. Границы проходят внутри вещей и явлений и главным законом бытия, условием существования, является столкновение любого явления с самим собой. Так, например, человеческий дух раскрывается по-настоящему, только пережив ошеломляющий опыт встречи с собственной материальной причиной.

Ничто — это наиболее общая форма Нечто. Пространство и время есть только способы перехода качества в количество.

Правильно и глубоко понять самую ничтожную часть мира означает понять всю нашу реальность целиком.

Но любимая идея Ильенкова — делегирование своего смысла как условие всякого проявления. Всё становится «собой», лишь покинув отведенные ему пределы и границы, как актёр в театре становится собой, только изображая другого. Человек становится человеком в результатах своей деятельности. Делегированное сознание лежит в основе политического представительства.

В наиболее общем виде такая логика приводит философа к тревожной идее, которую он не озвучивает перед студентами, но излагает в «Космологии»: окончательный смысл разумной жизни в космосе реализуется только после самоликвидации самой этой жизни и самого этого космоса. Смысл материального бытия открывается в термоядерном пожаре. Стопроцентный атеист Ильенков пишет марксистский апокалипсис, собственную программу конца света.

ilenkov-2Остывание, замедление, угасание, энтропия, потеря силы — вот главный закон космоса. Разум появляется во вселенной как обратный энтропии процесс, как вызов фатуму, способный вернуть реальность к состоянию изначального плазменного взрыва и «перезагрузить» всю энергию космоса, не оставив ни одного атома на прежнем месте. Дать миру ещё одну «огненную юность». Человек есть уникальный инструмент самопонимания, самоуничтожения и самовозрождения вселенной. Освоение атомной энергии лишь первый намёк на нашу главную миссию — великое жертвоприношение, ради которого мы здесь.

Мало у кого с такой бесстрашной точностью выражен фаллический революционный пафос модерна, стирающего границу между мертвым и живым в акте созидательного разрушения. Космология Ильенкова возвращает нам пафос ведических гимнов — Шива, танцующий с огнем в многочисленных руках, творит и сжигает миры бессчетное число раз. Но место Шивы занимает человек бесклассового будущего, свободный от душеспасительных иллюзий и страха смерти. Человек как самая парадоксальная фигура атомного конструктора, рассыпающая весь конструктор ради возврата энергии в мир.

Студенты оттепельных времен, увлекавшиеся Рерихом и йогой, передавали машинопись «Космологии» друг другу. Именно ильенковская логика позволит математику и диссиденту Шафаревичу «разоблачить» коммунизм как тайный культ небытия и отрицания основ жизни.

Термоядерный пожар последней революции не мог понравиться и советской цензуре.

В Италии его книгу взялся публиковать Фельтринелли, известный у нас как первый издатель «Доктора Живаго». В Европе же Фельтринелли помнят как «красного миллионера», ненавидевшего капитализм и мечтавшего о мировой революции. На личной яхте он доставлял в Европу оружие из Магриба, чтобы создать «сеть городских партизанских ячеек», финансировал «Красные бригады» и в итоге подорвался на собственной бомбе. В текстах Ильенкова красного миллионера подкупило гамлетовское переживание бытия.

60-ЫЕ: КОММУНИЗМ ЧЕРЕЗ 20 ЛЕТ

Теперь его выпускают в Европу. Но даже там он курит только крепкие кубинские сигареты, потому что поддерживает тропический социализм, а не западные табачные корпорации. В танцующем и бунтующем мире 1960-ых марксизм переживает второе рождение. 1968 год обещает необратимые изменения и на фабрике и в университете и в семье. Маркузе, Фромм, Адорно, Хабермас… Ильенков чуть ли не единственный с советской стороны, кто может дискутировать с ними на одном уровне.

Их богемным радикализмом так легко очароваться. С ними дружат сюрреалисты и рок-звезды. Их цитируют на митингах восставшие студенты. Они жонглируют феминистскими, структуралистскими и психоаналитическими словечками, сидя в модных кафе и рассуждая о товарном фетишизме, организующем наш внутренний мир по принципу супермаркета с его иерархией товаров или о культурной индустрии, которая присваивает любые протестные формы, но не сами протестные функции. Советский Союз для них — это «деформированное бюрократами рабочее государство» или даже «государственный капитализм», который так и не стал социализмом и вынужден каждый день выдавать желаемое за действительное, приучая к дежурной лжи всех своих граждан. В любом случае, СССР прочно занял своё место в рыночной «миросистеме», уступив революционную роль маоистскому Китаю.

ilenkov-3Но Ильенков не очаровывается даже втайне и всерьез спорит, выискивая смутные места в их красивых рассуждениях. Одной из фатальных ошибок нового поколения западных леваков ему видится противопоставление двух Марксов: молодого романтичного гуманиста и позднего строгого экономиста.

Поздний Маркс исследовал главный источник отчуждения — противоречие между коллективным характером труда и частным характером присвоения результатов этого труда. Человек ходит на работу, которую ненавидит, чтобы купить вещи, которые ему не нужны и принести прибыль людям, которых он не знает. Невидимая рука рынка на вашем горле как анонимное насилие капитала. Именно это ощущение, что ты проживаешь не свою жизнь, в превращенных формах массовой культуры порождает культ зомби, из которых выкачали жизнь, условно живых мертвецов, а так же вампиров и зловещих инопланетян, использующих нас в своих непонятных целях. Ильенкова смущало, что «новые левые» всё реже говорят о политэкономическом решении проблемы отчуждения, о глобальной экспансии рынка абстрактных стоимостей и всё чаще противопоставляют отчуждению художественное «отстранение» в новом искусстве, обратно направленное автоматизму восприятия и поведения. В игровых формах нового искусства и контркультуры левацкая богема находила все то, чему не позволено состояться в реальности, что не может быть реализовано политически, все отложенные возможности и напрасные мечты. Так событие Революции подменяется местом Галереи.

Из МГУ его всё же вычистили за «извращение марксизма». Но это не помешало писать статьи для толстых советских энциклопедий и заниматься «наукой о мышлении». Это даже не помешало самым верным ученикам ильенковской школы приложить руку к новой программе партии.

К той части, которая про будущее. Рост потребления + воспитание нового человека + автоматизация труда дадут нам возможность достичь коммунизма. Устно добавлялось, что это можно сделать за 20 лет. Сфера общедоступного расширится настолько, что сфера «товарного» исчезнет, уступив научно организованному распределению всего и весь мир будет устроен как одна большая библиотека. Советская фантастика наконец станет реальностью. Состоится антропологическая революция, сдвиг всех отношений от конкуренции к симбиозу. Талант станет нормой, а бездарность — патологией. Продолжительность жизни, как рассчитал Ильенков, поднимется до 130 лет. В конце двадцатого века у человечества будут только два конкурирующих проекта модернизации — советский и американский. Немного утрируя, всем людям планеты придется сделать выбор и разделиться на советский народ и американский народ перед финальной битвой между ними.

Его внимательно читают Стругацкие периода «Трудно быть богом». Хотя полнее всего ильенковская космология проступит у них позднее, в «За миллиард лет до конца», где ученые понимают, что их наука с неизбежностью готовит конец света, старый мир магически сопротивляется и правильного выхода из этого нет.

Педагоги-новаторы, назвавшиеся «коммунарами», обсуждают с Ильенковым, как переделать школьную программу, чтобы воспитать за 20 лет новых людей. Гораздо раньше, впрочем, и «коммунаров» упразднят, и у Стругацких перестанут выходить новые книги, и в Европу таких, как Ильенков выпускать снова перестанут.

70-ЫЕ: ВИДЕТЬ ЧУЖИМИ ГЛАЗАМИ

После оттепели в безвоздушные брежневские годы общим настроением повзрослевших и постаревших мечтателей становится уход в частные практики: совершенствуй профессию, коллекционируй что-нибудь, учи язык и расти детей достойными и культурными людьми, а с коммунизмом там видно будет…

Ильенков поворачивает эту тему «малых дел» по-своему. Бывший сокурсник предлагает ему проверить собственную теорию сознания на практике в загорском интернате для слепоглухих детей.

Откуда берется личность? Из чего она собирается? Когда Ильенкова лукаво спрашивали, насколько процентов человек социален, а насколько биологичен, советский философ отвечал: «Социален на 101 процент». И значит, человек рождается на несколько лет позже своего физического появления на свет и обычно умирает несколько раньше физической смерти.

Сознание человека можно «спаять» так же, как радиоприемник, если иметь перед собой схему и понимать принцип действия. Ильенков любил собирать собственные модели магнитофонов и телевизоров, часами возился с паяльником и признавался, что именно в эти часы к нему приходят самые точные и оригинальные мысли. А если наскучивали железные детали, он занимался переплетным делом. Поврежденного человека можно заново переплести, как книгу. Идентичность — это производство самого себя с помощью других.

Главное отличие человека от животных — способность пользоваться языком, но язык возможен только там и тогда, где человек научается смотреть на себя глазами других людей и, в конце концов, глазами всего человечества.

В загорском эксперименте это было воплощено буквально — научить детей «видеть» чужими глазами, а в самых сложных случаях воспринимать всю внешнюю информацию через окружающих.

ilenkov-4

Ильенков и участник загорского эксперимента
будущий доктор наук Александр Суворов

Сотни раз он берет их руки в свои, прежде чем они сами смогут сделать элементарный осмысленный жест. Учит мыслить пальцами, чтобы освоить рельефно-точечное чтение и затем постепенно развивать устную речь.

День за днем Ильенков занимается со слепым мальчиком, чтобы развить у него музыкальный слух.

Они запомнят его волшебником, пришедшим к ним сквозь безмолвие и тьму, чтобы учить их превращать действие в жест, жест в знак, знак в слово. Волшебником, открывшим окно знания в их наглухо захлопнутой вселенной. Этой своей работой он гордился больше всего.

Четверо его слепоглухих воспитанников, благодаря ильенковским «сенсомоторным схемам», научились говорить, писали стихи, получили высшее образование и даже защищали научные работы по психологии и математике. Подобных результатов не было до этого нигде в мире.

Кухня Ильенкова в Камергерском переулке стала одним из самых интересных интеллигентских клубов застойных лет. Со всеми полагающимися бардами, актерами Таганки, кибернетиками, методологами, писателями-фантастами, изобретателями из провинции и заграничными гостями из партизанских движений третьего мира. Но сам Ильенков на этой кухне обычно больше слушал, чем говорил и перемигивался с изумрудным богомолом, жившим тут же, на цветах. Богомола философ считал самым грациозным из тех животных, каких можно завести дома.

Когда все уставали от бесед, на «ильенковских» самодельных магнитофонах слушали Галича или «Иисус Христос — суперстар».

К «дурной оригинальности» западной контркультуры, впрочем, хозяин кухни так и остался строг, страстно и старательно объяснял, что американские хиппи — это социальная энтропия, остывание, согласие с уходом из Большой Истории ради личной иллюзии. Смысл оригинальности состоит вовсе не в том, чтобы изо всех сил выпячивать свою «от других отличность», а в том, чтобы лучше, чем другие, выразить Всеобщее. 1960-ые в США — это эпоха детей и результатов «розового» рузвельтовского «нового курса» т.е. социализации рынка, ставшей источником политического вдохновения для скандинавских стран и Канады. Но дальнейшего развития этот курс в эпоху «холодной войны» не получил и мировоззрение хиппи, при всей их крикливой цветастости и мозаичном мистицизме, стало живым выражением отказа от больших реформистских надежд. А вот в поп-арте и концептуализме Ильенков видел веселое презрение буржуазного человека к самому себе.

В семидесятых Ильенков берется за окончательное разъяснение проблемы «идеального». Идеальное как объективная возможность, скрытая внутри всех вещей, которая может реализоваться только с помощью разумной человеческой деятельности и сопровождающей её рефлексии. Самым наглядным примером идеального является стоимость товара. Идеальное как система понятий, а человек как способ осуществления понятий. Мышление как идеальная сторона нашего труда.

ПЕРЕПЛЕТНЫЙ НОЖ
В отличие от большинства своих собеседников (Зиновьев, Щедровицкий, Мамардашвили, Пятигорский), он никогда не пытался быть денди, скорее сохраняя некоторый внешний лунатизм, равнодушие к своему облику. А «длинноватую» прическу объяснял тем, что редко вспоминает о парикмахере.

ilenkov-5Вагнеровский драматизм и контрастность, которые он так ценил в бытии, с годами проступили и на его собственном лице. Теперь он стал почти пенсионер. Но Ильенков ждал не пенсии, а коммунизма. И сделал для реализации партийной программы всё, что мог себе представить.

Новый человек не возникает. Отчуждения и опредмечивания стало не меньше, а больше. Товарно-денежные отношения не испаряются и советская государственная собственность так и не становится по-настоящему общенародной. Ценности не упраздняют цен, но скорее наоборот, уступают им. Официальные разъяснения о том, что при социализме цены товаров «справедливые», а при капитализме — нет, представлялись Ильенкову дремучим восточным убожеством, а не марксизмом. Следующий за революцией шаг к изменению общества так и не был сделан. Две волны мировой креативности — 1920-ые и 1960-ые остались в прошлом и сменились новым умственным спадом.

Философ чувствовал себя более не способным к производству смысла и продолжению космической войны с остыванием вселенной и рассеиванием первичного света. Впадал в чёрную алкогольную меланхолию, а вместо ответа на любой философский вопрос, всё чаще проговаривал свою любимую считалку про десяток негритят.

Его повзрослевшие университетские ученики покупали с рук джинсы и замшевые пиджаки «как у Сержа Генсбура», интересовались восточным мистицизмом и возможностью эмиграции и, конечно, посмеивались над ретроградным ленинизмом учителя и над его трогательной любовью к «Софье Власьевне». Для любого социального успеха нужны два базовых условия — структура и аудитория. Их учитель не находит вокруг ни того ни другого в нужном ему качестве.

20 лет ожидания коммунизма прошли и Ильенков, похоже, был последним, кто вообще об этом помнил и переживал это как личное поражение. Но прописанные ему советские антидепрессанты незаметно от семьи прятал под подушку.

Философ хорошо знал анатомию и перерезать себе артерию на шее ему не составило большого труда. Он сделал это переплётным ножом, который сам когда-то переточил из пилы. По законам диалектики любое орудие может превращаться в оружие, как рабочий может превращаться в солдата.

Захлебываясь кровью, он вышел из квартиры и рухнул на лестнице, в миниатюре совершив то, в чем видел конечную цель всей разумной жизни. Триумф диалектики бытия есть момент возврата к большому взрыву — плазменное самоубийство реальности. Мыслящий человек в своей разумной деятельности стремится воспроизвести всю существующую природу целиком.

ilenkov-6Мне хватило бы только его биографии, чтобы объяснить кому угодно, чем был советский век и что вообще такое модернистский проект переделки мира и человека.

В этой татлинской башне скручиваются красный флаг над Рейхстагом — «зрение» слепых детей — нестерпимая атомная вспышка, заливающая небосвод — портреты Мао на стенах захваченной студентами Сорбонны — термоядерная перезагрузка мира через финальное космическое жертвоприношение.

По любимому ильенковскому парадоксу, полный смысл «советского» может открыться нам только сейчас, после того, как оно закончилось и остыло.

Мы не помним и никак не используем того, что было здесь не так уж и давно. И значит, мы заслуживаем всего, что с нами здесь случилось и случиться.

Рубрика: История, Культура, Наука, Статьи | 2 комментария

Правопопулистский момент

right-wing-populism

Победа Трампа на выборах в США, непредвиденная и непредсказанная, в то же время идеально вписывается в глобальный тренд. По всему миру, от маленькой Венгрии до гигантской Америки, добиваются значительных успехов или даже приходят к власти политики, похожие друг на друга как две капли воды. Это авторитарные национал-популисты. Они клеймят внутренних и внешних врагов, обещают сделать Америку (Англию, Францию…) снова великой, не верят в изменение климата, зато верят в патриотизм и традиционные ценности. Их любимая тема – миграция; здесь они дают себе волю. В экономике они националисты, критикующие глобальные союзы от ЕС до НАФТА. Представляя себя аутсайдерами, они обещают бороться с коррупцией «сытых котов» из традиционной элиты. 27% за UKIP на выборах в Европарламент и победа правой кампании за Brexit в Великобритании; 28% за Национальный фронт на региональных выборах во Франции; триумф правых в восточноевропейских странах; наконец, ошеломившая весь мир победа Трампа в США, — все говорит о том, что сейчас их время.

Во многом успехи правых питают друг друга и придают динамику их глобальному подъему. Кроме того, правые успешно пользуются конъюнктурой. Американский исследователь Кас Мадд отметил, что 2015 год стал годом «идеального шторма» правых популистов. Были задействованы все три компонента их идеологии: кризис беженцев активировал нативизм, т.е. радикальный этнонационализм; террористические атаки активировали авторитаризм, т.е. идеологию порядка и безопасности; наконец, кризис Еврозоны активировал популизм, т.е. антиэлитную риторику, направленную против «евробюрократов».

В то же время подъем правых не исчерпывается ситуативными факторами. Его структурная причина – двойной кризис неолиберальной гегемонии. Неравенство, безработица и ненадежная занятость, сопровождающие медленный рост после глобальной рецессии 2007‑2009 годов, сочетаются с самоизоляцией неолиберальных политических сил, слившихся до полной неразличимости и замкнувшихся в повторении здравого смысла, который уже никого не убеждает. Неолиберальная экономика не работает, а неолиберальная политика никому не нужна. Правые популисты паразитируют на этом двойном кризисе, никак не способствуя его разрешению. Ситуация лучше всего описывается известной фразой Грамши: «Кризис заключается именно в том, что старое уже умирает, а новое ещё не может родиться; в этом междуцарствии возникает множество разнообразнейших патологий». Национал‑популизм как раз и относится к числу таких патологий.

Голосование за правых евроскептиков на выборах в Европарламент.

Голосование за правых евроскептиков на выборах в Европарламент.

В то же время в посткризисный период пробивает себе дорогу и левая альтернатива неолиберальному status quo: альтернатива, обещающая настоящие изменения. Начавшись с уличного «движения площадей» и других значимых протестов, она постепенно проникает в электоральную политику благодаря новым партийным проектам и «второй молодости» выживших в неолиберальной пустыне социал-демократов старой формации, таких как Джереми Корбин и Берни Сандерс. Успех левых отчасти объясняется теми же причинами, что и успех правых, а именно, дискредитацией неолиберального центра. Однако этот успех пока куда скромнее, и причина не только в стратегических и тактических ошибках (прежде всего, в так и не найденной эффективной формуле сочетания уличной и электоральной политики). Приход к власти левых куда опаснее для правящего класса, чем приход к власти национал-популистов. С Трампом договориться проще, чем с Сандерсом.

Политическое поле и особенно политическая риторика по всему миру поразительно унифицируются. В основе двух лагерей – два базовых чувства. Правые играют не столько на злости как таковой, сколько на самовлюбленном наслаждении обывателя от критики либерального «лицемерия». При этом, разумеется, лицемерна сама эта критика, в которой привилегированные (белые мужчины) каким-то образом оказываются «жертвами» непривилегированных (мигрантов, расовых и этнических меньшинств). Либералы, в свою очередь, играют на столь же самовлюбленном наслаждении от критики правого «варварства», начисто отрицающей связь этого «варварства» с предшествующим (или продолжающимся) периодом либерального господства.

Здесь трудно не заметить сходства с Россией. Путин, к третьему сроку превратившийся в типичного правого популиста, духовного собрата Орбана и Трампа, предлагает россиянам наслаждаться ролью жертвы (и вместе с тем «встающего с колен» агрессора), тогда как либеральная оппозиция ищет причины популярности такой риторики где угодно, только не в провале либерального проекта в 1990-е и в начале 2000-х (когда этот проект парадоксальным образом олицетворял тот же Путин).

Трамп останется Трампом, Путин останется Путиным. А вот оппозиция – как в США, так и в России – может измениться. В США у этих изменений есть мотор. «В ближайшие дни я представлю серию реформ с целью обновления Демократической партии, — сообщает Берни Сандерс на страницах «Нью-Йорк Таймс». – Я убежден, что партия должна освободиться от связей с корпоративным истеблишментом, чтобы вновь стать активистской партией людей труда, пожилых и бедных. Мы должны широко раскрыть двери партии, приветствуя идеализм и энергию молодежи и всех американцев, сражающихся за экономическую, социальную, расовую и экологическую справедливость». По мысли Сандерса, демократы должны не защищать status quo, а сами атаковать его, ставить во главу угла не «культурные войны», а последовательную критику неолиберализма. При всех различиях в контексте, путь борьбы с авторитарным популизмом, на который указывает Сандерс, актуален и для России.

Илья Матвеев – исследователь, преподаватель.

Иллюстрация — Vox.com.

Рубрика: Политика, Статьи | 1 комментарий

Наследие без наследников

oktober2

 

Может показаться, что наступающее столетие революции застает Россию в самый неподходящий момент. Колоссальный масштаб и универсалистская амбиция этого события фатально не соответствует сегодняшнему состоянию общества, погруженного в апатию. 2017-й, вероятно, станет еще одним годом нарастающего кризиса. И чем уверенней российский постсоветский капитализм движется в этом направлении, тем более агрессивно его пропагандистский аппарат продолжает воспроизводить фигуру «вечного настоящего», представление самого себя в качестве синтеза всей предшествующей национальной истории.

 

«Вечное настоящее»: русская версия

Активная кремлевская историческая политика (подменяющая отсутствие действительной политической жизни) основана на идее борьбы за наследие, которое постоянно атакуется внешними конкурентами и внутренними врагами. Это искусственно создаваемая версия национальной истории как «пустого», мифологического времени, в котором все повторяется, а действия людей лишены самостоятельности. Существует лишь история предков — правителей и их верных поданных. Это воспроизводимая в каждом их подвиге или преступлении Россия, которая требует только верности самой себе. Такого рода верность способна оправдать любой поступок и не оставляет места для выбора.

В подобной схеме 1917 год не содержит ничего принципиально нового и сводится к уже известному паттерну: здесь так же есть козни соседних стран, нравственные силы внутреннего сопротивления, подвергаемое опасности тысячелетнее государство. Из этого сочетания может и должен быть извлечен подлинный духовный «смысл» революционной коллизии, недоступный самим участникам событий, но известный каждому нынешнему сотруднику Министерства культуры. Постижение смысла важно не только как часть наследия, но и в качестве практической инструкции по предотвращению революционных эксцессов в будущем. Революция – легитимная часть нашей истории, которая не должна никогда повториться. Такова практическая истина, которую правительство рекомендует усвоить в 2017 году. Именно в этом заключается «объективная оценка» русской революции, к которой призывал еще год назад Владимир Путин участников совещания российских историков.

Подобное стремление к «объективной оценке» соответствует самой универсальной функции идеологии, направленной на оправдание существующего положения вещей как единственно возможного. Идеология неподвижна, лишена динамики, у нее нет своей собственной истории – так как само ее значение состоит в том, чтобы намертво зафиксировать ту точку «здесь и сейчас», из которой эта «объективная оценка» становится возможной.

Если для кремлевского официоза факт революции преодолевается через полноту настоящего, утверждающего историческую преемственность, то для оппозиционно-либеральных интеллектуалов, наоборот, призрак коммунизма остается проклятием неполноты современности. Согласно антикоммунистическому нарративу, распространенному среди значительной части интеллигенции, Россия не может избавиться от своего преступного прошлого, став «нормальной страной» — т.е. безоговорочно разделив принципы идеологического консенсуса глобального капитализма. Изгнание призрака предполагается совершить через радикальное очищение – как на символическом уровне (т.н. «декоммунизацию» по модели других пост-социалистических стран), так и посредством морального «покаяния», коллективного признания ответственности за грехи прошлых поколений.

Сегодня, сто лет спустя, оба присутствующих в российском публичном пространстве подхода к революции – официально-консервативный и либерально-антикоммунистический — выглядят как два типа фарса. Официальная формула «исторической России» заменяет фальшивым спектаклем «национального примирения» подлинную драму революции, победа которой в итоге обернулась воссозданием репрессивного государства. В свою очередь, призывы к покаянию и «декоммунизации» выглядят как фарс моральной чистоты. Если власти предлагают строить новые фальшивые памятники, то ее оппоненты – демонтировать фальшивые старые. В этом виде предполагаемое очищение от фальши и двусмысленности прошлого – не более, чем двусмысленная попытка придать настоящему качество подлинности.

Так в чем же состоит это наследие? Как можно описать и принять весь объем его внутренних противоречий, плоский, неисторический подход к которым легко может привести к простому поглощению одной из двух господствующих ныне идеологических позиций?

 

Революция против обстоятельств

Ход событий 1917 года стал не только вызовом старому миру, но и революционному социал-демократическому движению в его прежнем виде, — движению, которое видело себя не более и не менее, чем инструментом реализации исторических законов. С момента создания II Интернационала, провозгласившего марксизм своей официальной доктриной, социал-демократы опирались на ясную прогрессистскую телеологию, в которой социалистический характер революции определяется необходимыми и неизбежными предпосылками. Общественный переворот должен быть подготовлен объективными обстоятельствами и стать разрешением противоречий, которые содержит в себе капиталистический способ производства.

Таким образом, революция, как неизбежность, прямо противоположна любому волюнтаристскому индивидуальному порыву или случайности, внешней по отношению к главному противоречию эпохи (т.е. классовому антагонизму рабочих и капиталистов). Из такого представления об истории был полностью изгнан момент непредсказуемости, своего рода макиавеллиевской fortuna, которая создавала пространство для политического выбора. Вся последовательность революционного процесса 1917 года, от стихийного петроградского восстания в феврале до большевистского переворота в октябре, помимо сочетания «объективно» данных факторов – бедности, деспотизма, изматывающей мировой войны – включала еще один, переменный: отчаяние и решительность масс так же, как и радикальную наступательную стратегию партии большевиков. Стратегии, в которой содержалось нечто большее, чем трезвый анализ ситуации и чистая страсть к обладанию политической властью.

В этом смысле русская революция была прямым и убийственным отрицанием всей предшествующей традиции марксистской политики: она была революцией в неожиданном месте и с неожиданным результатом. Этот момент «вопреки» сопровождает всю историю 1917 года, порождая надежду и удивление у европейских радикальных диссидентов внутри социал-демократии. Так, в апреле Роза Люксембург восторженно пишет о том, что революция происходит «несмотря на предательство, всеобщий упадок рабочих масс, дезинтеграцию Социалистического Интернационала»[ref]R. Luxemburg. Selected political writings (Writings of the Left). Edited and introduced by Robert Looker, NY, Random House 1972. P. 227.[/ref].

Полгода спустя в таком качестве приветствует октябрьский переворот в России Антонио Грамши, называя его «революцией против «Капитала»[ref]The Gramsci Reader. Selected Writings 1916-1935. N.-Y.: New York University Press, 2000. P. 32.[/ref]. Для Грамши Россия стала местом, где «события победили идеологию», и большевики сделали выбор в пользу событий. Уникальное сложение этих событий, предшествовавших перевороту, отвергло абсолютный детерминизм «законов исторического материализма», дав возможность массам, освободившимся от диктатуры внешних обстоятельств , самим делать свою историю. «Голодная смерть могла настигнуть каждого, поразить десятки миллионов единовременно… множество воль оказались сначала объединены этой общей причиной, чтобы затем обрести активное и духовное единство». Этот освободительный акт, согласно Грамши, означал и начало эмансипации самого марксизма, прежде «коррумпированного пустотой позитивизма и натурализма»[ref]Ibid. P. 36.[/ref]. Грамши завершал свой текст открытым призывом вернуться к истокам марксистской мысли, лежащим в «идеалистической немецкой философии».

Можно сказать, что в этом практическом обращении к классической немецкой философии революционеры 1917-го взяли от Канта не меньше, чем от Гегеля. Освободившись от «диктатуры обстоятельств» и отказавшись принимать их как чистое и неоспоримое выражение разума истории, большевики сделали моральный вопрос центральным и для судьбы русской революции, и для всей драматической истории социалистических движений XX столетия.

Несмотря на то, что главной действующей силой на протяжении 1917-го были именно сознательные рабочие, организованные в Советы[ref]Акцент на решающей роли самоорганизации петроградских рабочих, заставлявшей партию большевиков часто пересматривать их тактические установки, является важным для «ревизионистской» традиции американских историков, изучавших Русскую революцию. См., например, А. Рабинович, «Большевики приходят к власти» (М.: Прогресс, 1989) и Д. Мандель «Петроградские рабочие в 1917 году» (М.: Новый Хронограф, 2015).[/ref], цели революции и социалистический характер были результатом морально-политического решения большевиков. Так же, как русская революция не была определена простым сложением кризисных обстоятельств, задача перехода к социализму сама по себе не вырастала из динамики классовой борьбы. Напротив, она была неким новым, автономным обстоятельством, подлинным моментом кантианской «практики» — морального действия, опирающегося лишь на внутреннее убеждение в верности собственного решения. Ленинская партия приняла на себя этот моральный груз – перехода к социализму в стране, по всем определениям неготовой к такому переходу. Тяжесть этого решения будет проявляться на всем протяжении советской истории, моральная ответственность за все события которой, безусловно, имеет своим истоком принципиальное решение большевиков о взятии власти в октябре 1917 года. Более того, вопрос о такой ответственности легитимен лишь постольку, поскольку большевики сами полностью ее осознавали. Выбор сторонников Ленина изначально был основан на трагическом принятии рисков, которые несет в себе противоречие цели и средств, содержавшееся в решении о захвате государственной власти.

Наиболее точно и глубоко это противоречие было выражено Георгом Лукачем еще в 1918 году, на заре советской истории. В тексте «Большевизм как моральная проблема»[ref]Д. Лукач. Политические тексты. M.: Три квадрата, 2006. Сс. 5-14.[/ref] Лукач, выходец из буржуазной семьи и недавний ученик Вебера, предвосхищает свой собственный переход на марксистские позиции как следствие морального вызова русской революции. Согласно Лукачу, цель этой революции определяется не ей самой, но находится за пределами ее конкретного социального содержания. Она направлена не просто на победу низших классов, а на преодоление классового общества как такового. Это путь от «великого беспорядка» капитализма, отчуждения, расщепленности человеческой жизни к всеобщему благу. Такая цель является универсальной, всемирной и трансцендентной по отношению к обстоятельствам конкретно-исторической ситуации революции в России. Как писал Лукач, «конечная цель социализма является утопической в том же самом смысле, в каком он выходит за экономические, правовые и социальные рамки сегодняшнего общества и может быть осуществлен только посредством уничтожения этого общества»[ref]Там же. С. 18.[/ref].

Георг Лукач. 1919 г.

Георг Лукач. 1919 г.

Но если общее благо как недостижимая, высшая цель всегда выносилась за пределы оснований для морального выбора (по Канту нравственность средств определяется безразличием к цели), то большевистский переворот возвратил проблему справедливого общества в качестве неотъемлемой части морального вопроса. Конечная цель сознательного, бросившего вызов обстоятельствам, действия большевиков была связана с материализацией представления об общем благе, которое из возвышенного, постоянно ускользающего идеала должно стать достижимой действительностью, «реальной утопией»[ref]Там же. С. 72.[/ref].

Лукач переформулирует эту альтернативу примерно так: или оставаться «хорошими людьми», автономными в своей нравственности по отношению к безнравственным, несправедливым обстоятельствам, и ждать, пока умозрительное общее благо станет действительной «волей всех», либо, захватив власть, навязать этим неразумным обстоятельствам свою волю. Инструментом этой воли к общему благу неизбежно становится государство, исторически созданное для прямо противоположной цели. Нравственная проблема из индивидуальной, таким образом, превращается в субстанциальную. Государство признается злом, в котором, тем не менее, есть необходимость. Использовать государство, предназначенное для утверждения неравенства и несправедливости, для торжества равенства и справедливости – значит сознательно пойти на разрушение собственной моральной целостности, осознанно пытаясь изгнать, по выражению Лукача, «Сатану руками Вельзевула»[ref]Там же. С.10.[/ref]. В «Большевизме как моральной проблеме» Лукач еще не может полностью отождествить себя с российским ленинизмом, признавая возможность положительного ответа на поставленную им дилемму ( «может ли добро происходить из зла») исключительно как следствие «веры».

Фактически Лукач объясняет в терминах кантовской философии морали противоречие рабочего государства, которое в терминах марксистской теории было сформулировано Лениным в «Государстве и революции». Этот текст лидера большевиков был написан в августе 1917 года, накануне взятия власти. Ленин полагал, что государство, которым предстоит овладеть революционерам, уже не будет продолжением государства старого типа — то есть инструментом господства одного класса над остальными.

Напротив, ленинская «диктатура пролетариата» — это «отмирающее государство», государство с антигосударственной задачей, диктатура ради конца любых диктатур. Это сила, которую позже Вальтер Беньямин определит как «божественное насилие» — то есть насилие, снимающее условия для воспроизводства насилия как такового[ref]В. Беньямин. К критике насилия // Беньямин, В. Учение о подобии. Медиаэстетические произведения. Cc. 66-98.[/ref]. Для Ленина задача нового пролетарского государства заключалась в том, чтобы доказать собственную ненужность победившему классу, подлинный классовый интерес которого заключается в том, чтобы растворить и свое господство, и самого себя в сознательном «организованном обществе». Задача большевиков – не укрепить перешедший к ним от прежних господ государственный аппарат, но «сломать, разбить» его[ref]В.И. Ленин, ПСС, М., 1967. т.33, с.39 («Государство и революция», гл. 3).[/ref]. Следуя ленинской мысли, такое государство не должно пытаться представить себя нравственной силой, воспитателем масс, но напротив – должно убедить эти массы в том, что они больше не нуждаются в воспитателях.

Однако, принимая ответственность за создание такого невиданного прежде в истории негативного, само-отрицающего государства, марксисты осознают огромную опасность, которую оно в себе содержит. Став управляющими в пролетарском государстве, революционеры должны не переставать осознавать его как зло (пусть и неизбежное в короткий переходный период). Ведь в тот момент, когда это государство поверит самому себе и начнет всерьез исполнять роль учителя морали для пока несознательного народа, смысл его существования радикально изменится. Такое государство, осознавшее себя как добро, не только не «исчезнет», но и поглотит общество, превратившись в тотальный аппарат подавления, использующий аргумент общего блага как обоснование своей монополии на насилие.

Эти выводы, прямо следующие из рассуждений Ленина и Лукача, содержат не только пророчество сталинской диктатуры, но самое главное – основаны на осознании ответственности за саму ее возможность. Таким образом, большевистский переворот не был следствием давно знакомого, не осмысляющего себя политического инстинкта захвата власти, выпавшей из рук прежнего правительства (как часто это объясняют банальные антикоммунисты). Напротив, это был моральный выбор, противопоставивший себя прежним законам власти и политики. Выбор, в который было заложено понимание и собственного невысокого шанса на успех.

Сталинизм, — эта, пользуясь терминами Грамши[ref]А. Грамши. Партии, государство, общество. Из тюремных тетрадей.[/ref], победа «этического государства» над стремлением к «упорядоченному обществу», — стал главным свидетельством его практической неудачи. Однако даже в самых жестоких условиях тоталитарной диктатуры моральное начало большевизма, его воля к борьбе с подавляющими обстоятельствами, оставалась обратной стороной реальности революции, потерпевшей поражение. Его можно увидеть и в трагической борьбе антисталинской Левой оппозиции 1920-30 гг., и в осмыслении опыта ГУЛАГа такими писателями, как Варлам Шаламов. Сам Георг Лукач, прошедший через испытания и преследования, через сорок лет после «Большевизма как моральной проблемы», писал об «Одном дне Ивана Денисовича» Солженицына как о лучшем примере подлинного «социалистического реализма», так как истинным вопросом «реального социализма» остается моральный вопрос[ref]Г. Лукач. Социалистический реализм сегодня. А.И. Солженицын в зеркале марксистской критики.[/ref].

Однако главным текстом советской эпохи, ключом к тайне ее происхождения, нужно считать именно ленинскую книгу «Государство и революция». Она оставалась своего рода гамлетовским «призраком отца», нависавшим над советским государством на протяжении всей его истории. Упакованная в канон официальной идеологии, эта книга постоянно напоминала о ее условности, содержательно снова и снова ставя под вопрос само право государственной бюрократии на власть. Не случайно на рубеже 1950-60-х гг.. многие молодежные диссидентские группы зародились из совместного внимательного прочтения этой книги[ref]См., например, Молоствов М. Ревизионизм-58. Вайль Б. Особо опасный. Харьков, 2005. С.199.[/ref].

Эта двойственность большевизма – как нравственного выбора и действительного исторического опыта, как сознательной практики и подавляющей силы обстоятельств – составляет его наследие в принципиально неразделенном виде. Неразрешимое противоречие морали – вопрос о правильном действии индивида в неправильной, искаженной реальности – нашло в историческом большевизме попытку ответа. Попытку пусть не окончательную и потерпевшую поражение, но, возможно, пока единственную настолько серьезную и масштабную в новейшей истории.

 

Порядок в беспорядке

Если негативность наследия революции, его способность ставить под вопрос любые завершенные фигуры идеологии, сегодня осталась без видимых наследников, то наследие в качестве завершенной и перевернутой страницы национальной истории исчерпывающе выражено в актуальной государственной политике. Например, в следующем году нас ждет открытие памятника «примирения в Гражданской войне». Место, где он появится – «воссоединенный» в 2014 году Крымский полуостров. По словам министра культуры Владимира Мединского, будущий памятник — “зримый и мощный символ, установленный там, где закончилась Гражданская война, станет лучшим доказательством того, что она действительно закончена”.

Однако настоящим результатом уже давно свершившегося примирения революции и ее противников явилось само российское государство. Это была “третья сила, которая в этой войне не участвовала” – “историческая Россия, которая возродилась из пепла”. Согласно Мединскому, большевики, вопреки собственным антигосударственным установкам, «были вынуждены заниматься восстановлением разрушенных институтов государства, борьбой с региональным сепаратизмом. Благодаря их тяге к государственному устроительству на их стороне оказалось больше сильных личностей, чем на стороне белых. Единое Российское государство стало называться СССР и осталось почти в тех же границах. А спустя 30 лет после гибели Российской империи совершенно неожиданно Россия оказалась на вершине своего военного триумфа в 1945 году”.

Это заявление воспроизводит, пожалуй, главный консервативный тезис о революции, впервые прозвучавший более 200 лет назад — о несоответствии самосознания революции ее действительному значению. Консервативные мыслители были убеждены в способности увидеть скрытое от непосредственных акторов революции ее подлинное содержание, определяемое божественным Провидением, метафизической национальной судьбой или исторической необходимостью. Эта способность, по выражению Жозефа Де Местра, «восхититься порядком в беспорядке», помогала разглядеть в каждой победившей революции ее неотвратимое самоотрицание.

Де Местр с удовлетворением писал: «Все чудовища, порожденные Революцией, трудились, по-видимому, только ради королевской власти. Благодаря им блеск побед заставил весь мир прийти в восхищение и окружил имя Франции славой, которую не могли целиком затмить преступления революции; благодаря им Король вновь взойдет на трон во всем блеске своей власти и, быть может, даже более могущественным, чем прежде»[ref]Жозеф Де Местр, Рассуждения о Франции. Гл. 2.[/ref]. Если де Местр относил «порядок беспорядка» к пока неявленному божьему промыслу, то Алексис де Токвиль находил его в воспроизводстве революцией тех форм организации, против которых она, казалось бы, была направлена. Французская революция «породила новую власть, точнее, эта последняя как бы сама собою вышла из руин, нагроможденных Революцией»[ref]А. Де Токвиль Старый порядок и революция. Спб., Алетейя, 2008. С. 20.[/ref]. Согласно Токвилю, убрав все отжившее, революция завершила дело создания централизованного бюрократического государства, начатое абсолютизмом Бурбонов.

Следуя этой логике Токвиля, можно сказать, что существующая сегодня французская республика через преемственность и развитие государственных форм в равной степени наследует и Старому порядку, и свергнувшей его революции. Пропасть между ними является не более, чем элементом революционной мифологии, разделяющей нацию. Это квазирелигиозная, милленаристская вера в способность людей своим сознательным усилием отвергнуть старый греховный мир и воплотить живущее по совсем иным законам Царство Божие на земле. Нация, расколотая революцией, может осознать свою общую продолжающуюся историю и преодолеть свое внутреннее разделение лишь тогда, когда сообща похоронит разрушительную революционную религию. В этом духе накануне 200-летнего юбилея последователь Токвиля, историк Франсуа Фюре призвал к завершению Французской революции через прощание с порожденными ей иллюзиями. История революции не завершена, пока живет созданная ей политическая традиция, основанная на мифе[ref]Ф. Фюре. Постижение Французской революции. СПб., “ИНАПРЕСС”, 1998.[/ref].

Вполне в соответствии с этим консервативным подходом, в сегодняшней России ментальное завершение Гражданской войны и революции возможно через полный отказ от иллюзий, двигавших их участниками. Отвержение революционной амбиции создания нового мира способно открыть нам подлинный смысл событий столетней давности, разглядеть невидимых за туманом самосознания эпохи контуры вечного государственного организма.

 

На пути к «исторической России»

Тезис Мединского о «третьей стороне» революционной коллизии — «исторической России» — победа которой в результате воплотилась через советское постреволюционное государство – сегодня, пусть и в бюрократически-вульгарном, упрощенном виде, наследует представлениям течения «сменовеховцев» 1920 гг. Его идеологи – такие, как Николай Устрялов и Юрий Ключников, — также видели в Советской России продолжение и развитие тысячелетнего русского государства, логика которого оказалась глубже и сильнее интернационалистической перспективы большевиков.

smena-vekh

В статье «В Каноссу», опубликованной в программном сборнике «Смена вех» (вышедшем в Праге в 1921 г.), один из его авторов, Сергей Чахотин писал: «история заставила русскую «коммунистическую» республику, вопреки ее официальной догме, взять на себя национальное дело собирания распавшейся было России, а вместе с тем восстановление и увеличение русского международного удельного веса»[ref]В Каноссу. Политическая история русской эмиграции. 1920–1940 гг. Документы и материалы. М., 1999. С. 190–195.[/ref]. Более того, как полагали «сменовеховцы», сама победа революции осуществила внутреннюю необходимость русской истории, преодолев «пропасть между народом и властью». Ее высокой трагической ценой, по мнению Устрялова, «оплачивается оздоровление государственного организма, излечение его от длительной, хронической хвори, сведшей в могилу петербургский период нашей истории»[ref]Н. Устрялов. Россия (У окна вагона).[/ref].

Сквозь зигзаги политики большевиков, обусловленные противоречием между коммунистической идеологией и реальностью, Устрялов увидел торжество «разума государства», проявляемого по ту сторону права. Фактически приближаясь к известному понятию «чрезвычайного положения», сформулированному Карлом Шмиттом, Устрялов рассматривал русскую революцию как своего рода триумф духа государства через попрание его буквы[ref]Н. Устрялов. Понятие государства.[/ref].

В каждом шаге, который большевики старались рассматривать как вынужденный – ограниченном признании рынка через НЭП или временном отказе от мировой революции во имя «социализма в одной стране» — «сменовеховцы» видели закономерность и неизбежность. «Ленин, конечно, остается самим собою, идя на все эти уступки, — писал Устрялов. – Но, вместе с тем, несомненно, «эволюционирует», т. е. по тактическим соображениям совершает шаги, которые неизбежно совершила бы власть, враждебная большевизму. Чтобы спасти советы, Москва жертвует коммунизмом»[ref]Н. Устрялов. Patriotica. “Смена вех”. Прага, 1921.[/ref].

Большевики, взяв бремя государственной власти и рассматривая ее как опасный с моральной точки зрения инструмент (используя «Сатану против Вельзевула», по выражению Лукача), стали превращаться в его агента. Их революционная практика, предпринятая извне государства, пыталась подчинить его задачам антигосударственного и освободительного морального порядка. Но диктатура пролетариата постепенно свелась к качеству диктатуры бюрократии над пролетариатом. Под воздействием обстоятельств средство одержало победу над целью Можно сказать, что революционное кантианство (действие вопреки обстоятельствам) большевиков проиграло консервативному гегельянству, представленному сменовеховцами (то есть новые революционные власти подчинились духу национального государства вопреки своим произвольным намерениям).

Возрождение России, согласно «сменовеховцам», требовало участия лучших сил патриотической интеллигенции, оказавшихся в эмиграции после окончания Гражданской войны. Способность большевиков принять эту протянутую руку было частью морального вопроса, поставленного событием 1917-го: можно ли привлечь к управлению государством тех, кто стремится его укрепить, а не разрушить?

В специальной резолюции, принятой на XII конференции РКП(б) (август 1922 года), утверждалось, что «так называемое сменовеховское течение до сих пор играло и еще может играть объективно-прогрессивную роль. Оно … сплачивает те группы эмиграции, которые «примирились»с Советской властью и готовы работать с ней для возрождения страны»[ref]Резолюция «Об антисоветских партиях и течениях» Всероссийская конференция РКП(б). Постановления и резолюции. М., 1922.[/ref].

Важно, что «сменовеховцы» не капитулировали, признавая историческую правоту новой власти, а, напротив, открыто говорили о том, что она сама вынужденно капитулирует перед своими собственными принципами. Они были не просто попутчиками, но носителями иных убеждений, воплощенной “правдой классового врага”, необходимой для оценки собственных сил в поворотный исторический момент. Это был тест революции на верность самой себе.

Анатолий Луначарский характеризовал «сменовеховцев» как людей «из более или менее правого лагеря, т.е. отнюдь не зараженных нелепыми демократическими предрассудками», которые «поднялись даже в эпоху своей контрреволюционной работы до настоящей широты общественной и государственной мысли». Они увидели, что большевики «не только не растранжирили Россию, но и за совершенно ничтожными исключениями объединили территорию бывшей империи в виде свободного союза народов». Делая этот политический реверанс, Луначарский, конечно, оговаривался, что надежды этой части правой интеллигенции на перерождение советского режима напрасны. Тем не менее, он от имени большевиков декларировал готовность принять вызов этого «настоящего, подлинного буржуазного патриотизма», представлявшего «остаток жизненной силы индивидуалистических групп и классов»[ref]А. Луначарский. Смена вех интеллигентской общественности.[/ref].

В такой открытости перед вызовом «сменовеховства» было нечто большее, чем инструментальный политический расчет. Это было ясное сознание большевиками возможности своего Термидора, победы обстоятельств над принципами, политики над моралью. Герои русской революции, пытаясь предсказать судьбу, часто примеряли на себя одежды французской революции. Более того, 1917-й год осуществлялся, исходя из знания о трагедии 1794-го, — знании о расколе между «данным и сущим», между представлением революции о ее нравственной цели и действительным трагическим поражением.

1oktober

Непрозрачность наследия

Возможность появления Сталина – пролетарского Бонапарта, как самоотрицания революции и возрождения старого тиранического государства в новой, подавляющей своей тотальностью форме, – была частью осознанного морального решения большевиков в момент, когда они решили овладеть государственной властью.

Именно в этом, по большому счету, состоит сложность наследия Русской революции, лишенного видимых наследников. Его значение – не в том, чтобы поднять выпавшее знамя, обозначив простой тип политической преемственности. Жак Деррида писал когда-то о марксистской традиции: «Если бы смысл наследия представлял собой некую данность, нечто естественное, прозрачное и однозначное, если бы он не требовал интерпретации и не разрушал ее в одно и то же время, то наследовать было бы нечего. С наследием нас связывала бы тогда причинно-следственная связь естественного или генетического типа. Между тем, мы всегда наследуем некоторую тайну — говорящую нам: «прочти меня, если сможешь, а сможешь ли вообще?»[ref]Ж. Деррида Призраки Маркса. М., 2006. С. 32.[/ref].

Вопрос о наследии русской революции составляет тайну силы события, которое не может быть очищено от истории своего последующего перерождения и предательства. Но именно в самой невозможности такого очищения состоит чистота его моральной силы, способность к действию, предполагающему свой ничтожный шанс на удачу.

 

Английская версия этого текста подготовлена для книги «Cosmic Revolution: Russian Contemporary Art Writing», которая выйдет в издательстве Sternberg Press and e-flux, London, 2017

Илья Будрайтскис — публицист, исследователь.

Рубрика: История, Политика, Статьи | 2 комментария

Сначала как фарс…

13932145_1181491611891860_782612132_o-2

Мария Полуэктова. «Новый год» (2016).

Сегодня каждую очередную годовщину путинского правления принято встречать бесконечными фантазиями на тему «Россия после Путина». Это интеллектуальное упражнение, постоянно воспроизводимое в либерально-оппозиционных медиа, имеет очевидное терапевтическое значение: никто не верит, что все это на самом деле закончится, и поэтому вопрос о конце эпохи, которая начинает казаться бесконечной, становится центральным для утопий и антиутопий. Так же, в депрессивной атмосфере брежневского застоя, диссидент Андрей Амальрик написал свой знаменитый текст «Просуществует ли Советский союз до 1984 года?». Тогда наиболее шокирующим выглядело не содержание этого памфлета (предсказания Амальрика по большей части не сбылись), но само название. Всем, даже самым радикальным критикам режима, сложно было представить, что у советской реальности будет финал, расположенный в исторически обозримом времени.

Эта иллюзия конца истории, «вечного настоящего» — пожалуй, единственное, что путинский режим полностью позаимствовал у брежневского. Все в нем кажется искусственным, выцветшим, прогнившим. Никто не верит в лозунги, которые озвучивает. Идеология, которая, как кажется, возвышается над обществом, теряет всякое содержание, сохранив лишь пустые внешние формы. Однако в отличие от брежневизма, представлявшего собой последний этап идеологического разложения советского режима, путинизм с самого начала представлял из себя фарс.

К 1999 году, когда Владимир Путин был провозглашен преемником Бориса Ельцина, российская постсоветская государственность окончательно потеряла признаки осмысленного проекта, имеющего образ будущего и основанного на прочной вере в собственное место в истории. Консенсус, обеспечивший триумфальный приход Путина к власти, был консенсусом всеобщего разочарования. Большинство, травмированное нищетой и экстремальным насилием первоначального накопления, разочаровалось в мечте об индивидуальном успехе и рыночной самореализации. Интеллигенция, которая рассчитывала на первое место в новой просвещенной реальности либеральной демократии, пережила дезориентацию и социальное распыление. Новая элита победителей чувствовала себя неуверенно в отсутствие твердых гарантий сохранения своего положения и приобретенной собственности. Бессилие и распад общества, как это уже случалось прежде, создавали место для  фигуры Бонапарта, способной волевым образом «нормализовать» страну. В такой ситуации требовался не настоящий герой, верящий в свою миссию, — но актер, способный с большей или меньшей степенью таланта сыграть требуемую роль.

В романе Александра Проханова «Господин Гексоген», во многом точно поставившем диагноз ситуации в стране накануне прихода Путина, у нового президента, появляющегося лишь на последних страницах, нет лица. Либералы и патриоты, спецслужбисты и военные в ожесточенной борьбе как бы выталкивают на освещенную сцену истории человека без прошлого, без идей, абсолютную «tabula rasa», на которой каждый угадывает желаемые черты. Эта многоликость Путина, постоянная смена масок, каждая из которых в равной степени может оказаться подлинным образом, сопровождает всю историю его правления. В нем поочередно пробуждаются имперский националист, прагматик, сторонник либеральных реформ сверху или ностальгирующий наследник Андропова. Особенность подобной ускользающей идентичности Цезаря в том, что он всегда возвышается над политикой, над государственным аппаратом и скрытыми группами интересов, оставаясь чистой проекцией желаний. Именно в этом — простая разгадка тайны неизменного заоблачного рейтинга президента: люди не доверяют правительству, полиции, партиям или соседям, но верят Путину — как верят воображаемому лучшему другу.

Через фигуру этого отсутствующего героя находит подтверждение своего существования не только атомизированное общество, но и деградировавшее государство. Общим местом политического анализа стало определение специфической социальной модели путинской России как сословной, неофеодальной или, развивая известную категорию Макса Вебера, неопатримониальной. Вслед за масштабным переделом собственности объектом приватизации стало само государство. Ведомства и департаменты, регионы и города превращаются в коллективные вотчины закрытых групп, использующих свою позицию во властной вертикали для извлечения ренты.

Эта система, любое публичное проникновение в логику которой вызывает шок просвещенного общества (от документального фильма «Чайка» до панамских оффшоров), однако, продолжает успешно избегать открытых войн за передел власти и собственности. Путин не только придает ей устойчивость как верховный арбитр, способный сбалансировать аппетиты различных групп элиты, но и самим своим существованием как бы напоминает этим группам об их общем высшем предназначении. В этом смысле известные слова Владимира Якунина о «новом дворянстве», в которое должен превратиться российский правящий класс, отражают потребность в коллективном мировоззрении элиты. За каждым конкретным действием чиновника путинской эпохи стоит не только цинизм и корпоративный корыстный интерес, но и представление о стоящей за всем этим высшей справедливости. Портрет президента, висящий в кабинете любого начальника, постоянно напоминает о связи времен и смыслов, создавая иллюзию большого государственного организма, естественной частью которого этот начальник, движимый собственными страстями и желаниями, все равно продолжает оставаться. Он мыслит себя как «государственник», одновременно непрерывно разрушая своей непосредственной деятельностью остатки рациональности государственных институтов.

Путинская стабильность, по сути, всегда представляла собой нескончаемую последовательность чрезвычайных положений — угрозы террора, спецопераций, открытых и гибридных войн. Эта экстремальность, постоянная необходимость государства «сосредоточиться», уже давно превратилась в норму, привычный режим работы госаппарата. Внешние и внутренние угрозы, так же, как и искусственно создаваемые «исторические события» (олимпиады, саммиты и годовщины), связаны с постоянной концентрацией ресурсов, которая, с одной стороны порождает все новые возможности для извлечения и перераспределения ренты, а с другой — создает, пусть и временную, иллюзию солидарности правящей элиты, объединенной одним большим делом.

Масштабные исторические выставки, которые проводились на протяжении последних лет в Центральном Манеже, представляют собой квинтэссенцию исторической философии путинизма. Фантомное, отсутствующее государство стремится убедить себя в собственном существовании через преемственность формы, «исторической России», следующей от Владимира Святого к Ивану Грозному, от Николая II к Сталину. Пустотность этих выставок, заполненных билбордами и постановочными видео, на которых нет ни одного подлинного исторического артефакта, исчерпывающе иллюстрирует фарсовый, фальшивый характер путинизма, примеряющего на себя одежды ушедших эпох.

Памятник Ивану Грозному в Орле

Памятник Ивану Грозному в Орле.

После аннексии Крыма Путина стало модно обвинять в «романтизме», подмене современного прагматического подхода к международной политике архаическими фигурами «святой земли» и восстановлением «исторической справедливости». Нельзя сказать, что эти постоянные апелляции к прошлому являются для путинской элиты всего лишь пропагандистским маневром. Вероятно, Путин и его окружение действительно хотят верить в возможность «новой Ялты», которая вернет утерянный баланс мировых сил, или в перспективу восстановления разрушенного врагами «триединства русского народа» (включающего украинцев и белорусов). Такая жажда веры является обратной стороной зияющего отсутствия какой-либо последовательной стратегии современной России на постсоветском пространстве. У этого государства нет собственного лица, политической и экономической модели, которую оно могло бы кому-либо предложить в качестве примера для подражания. Внутренняя бессодержательность заставляет путинскую Россию постоянно играть чью-то чужую, плохо выученную роль с невнятным текстом.

Путинизм — это не органика тысячелетней русской деспотической истории, опрокинутой в вечность (а именно таким он и хочет казаться), но трагикомедия, с началом, кульминацией и концом. Комическая составляющая здесь заключается в том, что финал (пусть и растянутый во времени) будет включать и раскрывать все, что в нереализованном виде содержалось в начале: одно за другим будут стрелять ружья, развешанные по стенам, будут материализовываться вытесненные страхи, являться призраки прошлого и сбываться самоисполняющиеся пророчества. Можно сказать, что сейчас, в 2016 году, мы уверенно вошли в этот заключительный акт спектакля.

И если история путинской эпохи представляла из себя фарс, то должна она завершиться как трагедия — конечно, не потому, что все самое ужасное впереди. Это трагедия в смысле гегелевской философии истории — стремление людей, поверивших в собственные силы, бросить вызов судьбе, поставив под сомнение ее понимание как дурной бесконечности поражений и разочарований.

Текст написан специально для номера # 65 журнала «Сеанс», посвященного 2000-м годам. 

Илья Будрайтскис — публицист, исследователь.

Рубрика: История, Политика, Статьи | 2 комментария

Мир в Сирии невозможен без ухода Асада

26int-syria1-articlelarge

Несколько дней назад российское участие в сирийском конфликте вышло на новый уровень: Россия присоединилась к кровавому наступлению армии Асада и его союзников на Алеппо. «Открытая левая» публикует интервью с сирийским левым активистом Йосефом Даером, посвященное нынешнему этапу сирийской войны и роли России в ней.

[hr]

Сентябрьское соглашение Сергея Лаврова и Джона Керри постиг быстрый и драматический провал. Почему это произошло? Остается ли вообще шанс на то, что подобные переговоры на уровне «великих держав» могут принести мир в Сирию? И может ли Асад быть участником запущенного извне мирного процесса?

Во-первых, декларированное перемирие с самого начала постоянно нарушалось, прежде всего со стороны Асада и его союзников. Но главная причина провала соглашения Лаврова-Керри заключалась в том, что оно не затрагивало корни сирийской проблемы – собственно, вопрос о дальнейшем существовании режима Асада. Соглашение подразумевало тесную координацию военных России и США (в рамках Центра по перемирию) в «войне против терроризма» в Сирии, целями которой в первую очередь должны быть ИГИЛ и Фатех-аль-Шам (бывшая Джабхат ан-Нусра, обе группировки запрещены в РФ). Это соглашение не предусматривало ограничения военного присутствия Ирана, Хезболлы и других групп шиитских радикалов, поддерживающих Асада, а также полностью обходило стороной вопрос о политическом транзите к демократической системе и демонтажу диктатуры Асада. Таким образом, практически это соглашение привело бы к стабилизации режима Асада через его участие в «войне против терроризма», возглавляемой Россией и США. По этой причине соглашение не получило поддержки значительной части демократической оппозиции, причем как вооруженной, так и мирной.

Любая программа транзита к миру и демократии должна включать в себя отстранение от власти Асада и его клики. В противном случае война будет продолжаться и увеличивать масштаб гуманитарной катастрофы в стране. Такой переход к миру должен сопровождаться обязательным наказанием всех военных преступников, включая, безусловно, тех, кто сейчас находится у власти в Дамаске.

Вот почему мирные переговоры «великих держав» вряд ли смогут привести к результатам, если будут упускать принципиальную часть проблемы.

Я хотел бы добавить, что несмотря на нынешние разногласия и конфликты между Россией и США, подход американцев и других западных стран совсем не предполагал полной смены режима в Сирии, но стремился сохранить его при некоторых поверхностных изменениях. В то же время демократическим группам в Сирийской свободной армии не оказывалось серьезной военной поддержки. Очевидно, что существует негласный консенсус всех зарубежных игроков вокруг нескольких принципиальных пунктов: ликвидация революционного народного движения, появившегося в марте 2011 года, стабилизация режима в Дамаске и сохранение Асада у власти в течение некоторого периода времени, препятствие оформлению курдской автономии и уничтожение ряда джихадистских групп, типа ИГИЛ (запрещена в РФ).

Бои за Алеппо

Бои за Алеппо. Аль-Джазира.

Был ли Асад заинтересован в провале российско-американского соглашения? Каковы в настоящий момент позиции его режима? Насколько он пользуется поддержкой населения и какова степень его зависимости от Ирана и России?

Асад и его окружение заинтересованы в восстановлении контроля над всей территорией страны и не приемлют оппозиции ни в какой форме, а в особенности – демократической оппозиции. В сентябре, еще во время перемирия, Асад еще раз заявил, что его задача по-прежнему состоит в том, чтобы «зачистить от террористов каждый район и затем начать восстановление».

Его режим не пользуется поддержкой – причем даже среди значительной части тех, кто изначально выступал против революции – по причине крайней коррумпированности, бедности, незащищенности и высокой инфляции, а также потому, что Асад участвовал в разжигании межрелигиозных конфликтов, предоставляя полную свободу рук своим полукриминальным сторонникам из «милиций». В то же время сейчас многие считают его меньшим злом по сравнению с исламистами. Такая позиция распространена, в частности, среди этнических и религиозных меньшинств, а также среди суннитского среднего и высшего классов в крупных городах. И это несмотря на то, что многим известно, как жестоко Асад расправлялся с демократической оппозицией, одновременно массово освобождая из тюрем джихадистов и дав им возможность быстро создать свои вооруженные группы.

Стоит также добавить, что способность сирийского государства во главе с Асадом оставаться незаменимым поставщиком государственной помощи, — даже для жителей районов, которые сейчас неподконтрольны в военном отношении, – остается важной причиной его сохраняющейся поддержки. Государство до сих пор в целом обеспечивает доступ к медицине, образованию, электричеству, еде и воде, а также остается одним из главных работодателей – госслужащие составляют более 50% работающего населения, — и старается выполнять базовые функции охраны правопорядка. Это поддержание элементарных государственных задач – особенно на контрасте с хаосом на территориях, занятых оппозицией – остается важным ресурсом легитимности режима.

Баррикады в Алеппо, март 2015.

Баррикады в Алеппо, март 2015. Reuters.

В то же время для Асада помощь России, Ирана и Хезболлы является незаменимой на всех уровнях – политическом, экономическом и военном. Например, нынешние бои за Алеппо были бы невозможны без участия российской авиации и наземных отрядов Ирана и Хезболлы. Сирийская армия была серьезно ослаблена с начала восстания: ее численность, по некоторым подсчетам, упала с 300 тыс. до 80 тыс. человек. Слабость армии режим начал компенсировать созданием добровольных милиций по всей стране. Эти парамилитарные группы делились на два вида: первый — Силы национальной обороны, созданные генералом Бассамом ал-Хасаном при решающем участии спецслужб и республиканской гвардии, второй – отряды, напрямую завязанные на семью Асада и близкий к ней крупный бизнес. Кроме них есть и добровольные соединения иностранцев – такие, как ливанская Хезболла и шиитские радикалы, завербованные иранцами в Ираке и Афганистане.

Спецслужбы Ирана активно консультировали и помогали сирийскому режиму с самого начала восстания. Постепенно эта помощь переросла в создание полномасштабного иранского центра на территории Сирии с участием КСИР (Корпуса стражей исламской революции), сухопутных войск, полиции, разведки и спецподразделения Кудс. экспедиционный миссии обучения с использованием КСИР (КСИР), сухопутных войск, Кудс, разведывательных служб и правоохранительных органов. Иран также осуществляет массовые поставки оружия и обучение асадовской милиции. Кроме военной помощи, Иран предоставил Сирии три важных займа: 1 млрд долл. в январе 2013 года, 3,6 млрд долл. в августе 2013 года и еще 1 млрд долл. в июне 2015-го. Товарооборот между Сирией и Ираном также вырос с 300 млн долл. в 2010 году до 1 млрд долл. в 2014 году.

Со своей стороны, Россия поставляет Асаду большинство вооружений. Российское государство продолжает поставлять в больших количествах стрелковое оружие, аммуницию, запчасти и детали проасадовским силам. В январе 2014 года Россия расширила поставки вооружений сирийскому режиму, включая бронетанковую технику, дроны и корректируемые авиабомбы.

Иранские солдаты в Сирии. Аль-Джазира.

Иранские солдаты в Сирии. Аль-Джазира.

В конце лета 2015 года Россия еще резко расширила свое участие в сирийском конфликте, включая масштабное обучение и логистическую поддержку сирийской армии. Новый уровень российского участия был достигнут 30 сентября 2015 года, когда российские самолеты совершили первые рейды в Сирии. С этого момента режим сумел остановить наступление различных вооруженных групп оппозиции и отвоевал часть территорий.

Что представляет собой в настоящее время оппозиция режиму? Какова роль ан-Нусры и ее отношения с другими антиасадовскими группами? Насколько оппозиция поддерживается суннитским населением?

С начала революции режим целенаправленно атаковал активистов, стоявших на демократических и светских позициях и боровшихся с сектантским разделением и расизмом. Целью режима были организаторы демонстраций, актов гражданского неповиновения и забастовок. Такие люди принадлежали к разным народам и религиозным направлениям. Своим активизмом они подрывали пропаганду режима, выставлявшую революцию заговором вооруженных исламских экстремистов.

В результате этих репрессий происходила милитаризация восстания и росло влияние исламских фундаменталистов, а демократический потенциал революции оказался подавленным.

И все же, хоть и ослабленные, демократические силы все еще существуют. Местные координационные советы и народные организации, противостоящие как режиму, так и исламистам, действуют в различных регионах страны. В регионах, освобожденных от режима, активисты и местное население участвуют в самоорганизации, создают свободные и независимые СМИ, ведут кампании по различным темам, таким как образование, демократия и т.д. В некоторых регионах также до сих пор существуют местные советы, избранные или созданные на консенсусной основе, которые выполняют роль муниципальных служб для населения.

Вовсе неслучайно, что целью сирийского режима и российских бомб стали именно освобожденные районы Алеппо и Дума в провинции Дамаск: обе эти территории контролируются местными советами и представляют демократическую альтернативу, свободную как от режима, так и от фундаменталистов.

Члены Революционного совета Алеппо избирают городских служащих.

Члены Революционного совета Алеппо избирают городских служащих.

В феврале, в период частичного прекращения огня и приостановки бомбардировок, в освобожденных районах Сирии прошли массовые демонстрации с лозунгами за демократию и против религиозного разделения. На этих демонстрациях отсутствовали джихадистские вооруженные силы и их символы. В то же время проблемы, существующие в освобожденных районах, не стоит затушевывать: это и недостаток участия женщин, и отсутствие религиозных меньшинств, и негативное влияние зарубежных стран и экстремистских групп.

Хотя оппозиция сейчас менее разнообразна, чем в начале революции, и в основном состоит из арабов-суннитов, следует помнить, что арабы-сунниты составляют 70% населения Сирии. Представители других народов и религиозных направлений также все еще вовлечены в революцию. К примеру, друзы в провинции Эс-Сувейда недавно вышли на демонстрацию с лозунгами свержения режима и елинства сирийского народа. Они требовали, чтобы Сирия принадлежала народу, а не режиму. Оппозиция также есть в регионах с курдским большинством, в провинции Саламия, где большинство населения – исмаилиты, и т.д.

Джабхат ан-Нусра в последнее время стала более популярной, особенно после ее участия в борьбе с осадой Алеппо в начале августа, хотя население по-прежнему относится с большим подозрением к этой группе из-за ее реакционных и авторитарных практик. В некоторых районах ей по-прежнему оказывается народное сопротивление, особенно в Идлибе, где ан-Нусра очень влиятельна. В городе Мааррет-эн-Нууман более 100 дней продолжаются протесты против ан-Нусры. И все же, несмотря на это, вооруженные группы оппозиции и часть населения принимают помощь ан-Нусры (но не ее идеологию), когда остаются один на один с силами режима и его союзников. Люди чувствуют себя брошенными на произвол судьбы и потому ищут поддержки у кого угодно, чтобы защитить себя. В ситуациях, подобных осаде и непрерывным бомбежкам Алеппо, это более чем понятно.

Недостаточно подавить способность к насилию Джабхат ан-Нусры и подобных групп, ведь в будущем они могут просто появиться опять. Важно изменить сами социально-экономические и политические условия, которые способствовали и способствуют их существованию. ИГИЛ и Джабхат ан-Нусра опираются на авторитарные режимы и их кровавые репрессии, их неолиберальную политику и поощряемое ими религиозное разделение, а также на поддержку империалистических и субимпериалистических стран. Необходимо устранить эти условия, позволяющие фундаменталистским группам развиваться и расширять свое присутствие. Это означает поддержку населения, борющегося с авторитаризмом и реакционными группами.

Бойцы Джабхат ан-Нусра.

Бойцы Джабхат ан-Нусра.

Каковы отношения между асадовским режимом и курдскими силами? Возможен ли между ними долговременный союз?

Отношения между ПДС (родственная организация ПКК) и режимом стабильные, но не хорошие – между этими силами есть напряжение. В течение долгого времени между ПДС и асадовским режимом существовало что-то вроде негласного соглашения о ненападении. Однако стратегический союз или даже просто сотрудничество между ПДС и режимом отсутствуют. Тому есть множество подтверждений. Режим неоднократно заявлял, что не предоставит курдам никакой автономии. Кроме того, сам негласный пакт о ненападении в последнее время под вопросом. В августе самолеты режима совершили рейд на курдские районы города Хасака. Американская коалиция пыталась защитить американских специалистов, работающих с курдскими войсками, после бомбежек. Коалиция направила свои собственные авиавоздушные силы в регион, чтобы перехватить сирийские самолеты, но те уже улетели. После продолжавшегося неделю столкновения между силами режима сирийская армия и милиции покинули Хасаку, ПДС установили контроль над практически всей территорией города, закрепившись на северо-востоке Сирии несмотря на попытки Турции противостоять увеличению их влияния.

Турецкое военное наступление по всей границе с Сирией прежде всего направлено на борьбу с ПДС. Целью наступления также являются базы ИГИЛ, но основной удар наносится именно по курдским войскам ПДС – при негласном «зеленом свете» асадовского режима, Ирана и России. Все они, впрочем, призывали турецкое правительство сотрудничать с Дамаском. После провала военного переворота в Турции правительство АКП опять сблизилось с Россией, смягчив позицию по отношению к асадовскому режиму, что проявилось, во-первых, в заявлении Эрдогана о том, что Асад может оставаться у власти в Сирии в переходный период, и во-вторых, в молчании Турции в отношении бомбежек и осады Алеппо.

Какова гуманитарная ситуация в Алеппо и Сирии в целом?

Катастрофическая. В осажденных районах Алеппо проживает 250 тыс. человек, лишенных всего необходимого для жизни, под бомбежками российских и сирийских самолетов. Большинство больниц были разрушены или не могут работать из-за бомбежек. Разрушены жилые районы, система водоснабжения.

Число убитых в Сирии достигло 450 тыс. человек. 11,5% сирийского населения было убито или ранено с 2011 года. Более 85% населения живет в бедности, 7 из 10 сирийцев не имеют стабильного доступа к еде и воде. Более половины населения Сирии потеряло кров. Около 6,8 млн человек уехали в другие регионы Сирии, остальные – за границу. В сентябре 2016 года Управление Верховного комиссара ООН по делам беженцев и другие организации обсуждали судьбу 4,8 млн. сирийских беженцев, зарегистрированных в оседних странах – из них 75% составляют женщины и дети. Основная ответственность за эту ситуацию лежит асадовском режиме и его союзниках.

Жители деревни возвращаются домой, после того как силы YPG отбили ее у ИГИЛ. Май 2015. Reuters.

Жители деревни возвращаются домой, после того как силы YPG отбили ее у ИГИЛ. Май 2015. Reuters.

Прекращение войны – абсолютная необходимость и с гуманитарной, и с политической точки зрения. Конец войны – это конец страданий миллионов сирийцев в стране и за ее пределами. Он должен дать им возможность вернуться в свои дома. Но конец войны – это также политическая цель, потому что только таким образом демократические и прогрессивные силы смогут реорганизоваться и вновь занять центральное место в борьбе за новую Сирию без диктатуры Асада и авторитарных и реакционных практик исламских фундаменталистов.

Новая, демократическая Сирия должна быть основана на самоорганизации угнетенных классов, свободной от гендерной, этнической и религиозной дискриминации.

Йосеф Даер — сирийский социалистический активист, проживающий в настоящий момент в Швейцарии, основатель блога Syria Freedom Forever. Автор книги Hezbollah: Political Economy of the Party of God (2016).

В подготовке материала участвовали Илья Будрайтскис и Илья Матвеев.

Рубрика: Политика, Статьи | 2 комментария

Об идиотизме и Просвещении

К. Дрейер,

К. Дрейер, «Vampyr» (1932).

Когда-то немецкий социалист Август Бебель назвал антисемитизм «социализмом дураков». Имелось ввиду, что дурак из низших классов, возмущенный существующим порядком вещей, вместо того чтобы обнаружить подлинные причины своего недовольства, скрытые в капиталистическом способе производства, находит легкую и ложную мишень. Результат неверного решения дурака может оказаться катастрофическим: он не   только не вступает в ряды социалистов, но и становится их самым яростным и опасным противником. «Социалистическая глупость» не заслуживает ни снисхождения, ни понимания – более того, она становится страшным оружием в руках элит, которые всегда достаточно умны, чтобы воспользоваться ей по назначению.

Тип этой связи глупости низов и хитроумия верхов нельзя полностью отождествлять с массовыми фашистскими движениями, которые были экстремальным явлением и принадлежали к определенной исторической эпохе. Скорее, речь идет о гораздо более сложно устроенном, многоликом и обладающем огромной силой приспособления к новым обстоятельствам консервативном духе. Или еще точнее – стиле мышления, связывающем верхи и низы, который снова обнаруживает себя сегодня в электоральных прорывах вроде предвыборной кампании Трампа, правых сторонников Brexit или европейских партий вроде «Национального фронта» Марин Ле Пен.

Общим местом стало объяснять рост их поддержки как проявление протеста, за иррациональным выражением которого проницательные наблюдатели всегда готовы увидеть скрытые рациональные причины: крах социального государства, недоверие истеблишменту или последствия политики строгой экономии. Однако прямое указание на эти причины со стороны радикальных левых чаще не вызывает эмоций, в то время как предполагаемое отражение этих же причин в кривом зеркале консервативной риторики сопровождается оглушительным успехом.

Этот протест выражается через меланхолическое стремление возвратить нечто утраченное, обрести через свой рассерженный выбор нечто “back” и “again”. Глобальной партии этого «идиотизма» (то есть политического невежества и гражданской несостоятельности) сегодня противостоит позиция Просвещения, в которой сливается политический мейнстрим, медиа, и большая часть леволиберальной публики, выбирающей “меньшее зло”. Консервативная волна является злом однозначно большим, так как она ведет наступление на уровне смыслов и ценностей: изоляционизм вместо открытости, расизм и сексизм вместо терпимости и уважения, грубость и авторитаризм вместо плюрализма и культуры диалога. Правильный выбор в каждой из этих оппозиций, казалось бы, очевиден каждому, кто не является полным идиотом. Но количество невежественных и грубых растет, а их лидеры одерживают победу за победой – как будто они знают об этом обществе и его будущем нечто, недоступное просвещенной позиции.

Стоит вспомнить, что такая фигура зловещего консервативного субъекта, знающего о просвещенном обществе больше, чем оно знает о себе само, сопровождала Просвещение на протяжении большей части его истории. В начале XIX века, практически одновременно с рождением политического консерватизма, в европейскую культуру входит образ вампира. Этот вампир, впервые появившейся на страницах знаменитого романа Джона Полидори, совсем не похож на архаического восставшего мертвеца из народных суеверий. Новый вампир –  байронический красавец, интеллектуал и аристократ, легкой жертвой которого становятся наивные просвещенные представители высшего света, для которых не существует ничего за пределами познаваемого мира. Поддерживая свое существование на границе между миром живых и вытесненным Просвещением иррациональным миром мертвых, вампир совершает постоянные  и почти безнаказанные вылазки.

Проницательный представитель уходящей добуржуазной эпохи, которого буржуазия так и не смогла навсегда похоронить, аристократический вампир владеет тайной ее бессознательного. Он единственный оказывается способным обнаружить условность триумфа Просвещения, его скрытую двусмысленность и ограниченность.

Можно сказать, что похожую роль играли первые проницательные консервативные критики Французской революции, вроде Де Местра или Берка. Они не отрицают революцию, не ставят под сомнение ее значение как свершившегося колоссального переворота, — напротив, для них она значит гораздо больше, чем для самих революционеров. За самосознанием революции, воспринимавшей себя как победу разума над предрассудками, они могут разглядеть ее место в продолжающейся истории (которая, по сути, вся представляет из себя  величественное нагромождение предрассудков). Вместо торжества свободы консерваторы обнаруживают лишь торжество абсолютной зависимости от обстоятельств.

Маркс также начинает свою критику Просвещения с диагноза трагикомического разрыва между действительным значением эпохи и ее амбициозным самомнением. Прогресс человеческого духа, реализация свободы в правовом государстве и демократической республике для него предстают как иллюзия, «немецкая идеология», за которой скрыта непознанная бездна реальности – производства, общественных отношений труда и капитала. Буржуазная личность полностью реализует себя как абстрактного гражданина, обладающего неотчуждаемыми правами, но эта полнота реализации служит лишь прикрытием ее действительного внутреннего раскола и отчуждения от самой себя. За иллюзорным правовым и политическим порядком скрывается великий беспорядок: рыночная анархия, невиданное прежде расслоение общества, растерянность индивида, переживающего свое одиночество и беззащитность.

Таким образом, господству тщеславного инструментального разума буржуазии грозит опасность со стороны двух призраков: вампирического консервативного аристократа, воплощающего так и не побежденную власть предрассудка, и вытесненного из политики, невидимого для государства призрака рабочего, подлинного производителя жизни. Оба этих призрака лишены власти и признания, но каждый из них, оставаясь в сумеречной зоне, непроявленной для разума, представляет смертельную опасность и время от времени напоминает о себе через стремительные прорывы в современность.

За критикой Просвещения и революции с диаметрально противоположных позиций открывается долгий и до сих пор незавершенный диалог марксизма и консерватизма. Участники этого странного диалога никогда не осуществляют его напрямую, им не о чем спорить и нечего делить. Являясь абсолютными антагонистами, они сталкиваются друг с другом лишь в моменты острого кризиса современного общества.

Иногда в такие критические моменты оба вытесненных призрака капиталистического мира материализуются и выходят на сцену истории для того, чтобы вступить в смертельную битву (как это было в первой половине XX века). Но чаще они вглядываются друг в друга, пытаясь угадать в движениях противника знаки приближающегося столкновения. И марксизм, и консерватизм видят за капиталистическим порядком хаос, — те самые «руины», бесконечное нагромождение которых наблюдал несущийся навстречу тревожному будущему меланхоличный беньяминовский «ангел истории».

В моменты надвигающегося кризиса (один из которых мы переживаем сегодня) эта руинированность, фатальная неустроенность и неупорядоченность общества становится очевидна слишком многим. Массы охватывает тоска по другому, подлинному порядку, в котором каждый мог бы обрести уверенность и понять свое предназначение. Марксизм и консерватизм дают два принципиально разных и несовместимых друг с другом ответа на вопрос о том, как общество может обрести себя: через фигуру вождя, через реставрацию «этического государства», дисциплинирующего хаос частных интересов, или через кооперацию, самоорганизацию и самодисциплину. Можно сказать, что речь идет о двух разных интерпретациях маккиавеллиевского «Государя» — «Государя» Ленина и Грамши или «Государя» Муссолини и Джентиле.

В наши дни все более явный распад существующего общества политический разум буржуазии пытается остановить через мобилизацию идеологии ценностей индивидуальной самореализации и свободного выбора. И нынешняя кампания Хилари Клинтон, и британский мейнстрим, агитировавший за Remain, постоянно повторяют как заклинание: все в порядке, все не так плохо, главное — оставаться разумным, не скатываться в идиотизм. Ведь только неполноценный идиот может думать, что не все идет к лучшему в этом лучшем из миров.

В то время как либеральный истеблишмент твердит о ценностях Просвещения, которые нуждаются в защите, консерватор выступает как возмутитель спокойствия, ниспровергающий мораль и отбрасывающий всякие приличия. Несложно заметить, что оглушительный успех Трампа в большей степени основан не на риторике семьи и традиций, а на агрессивном, вызывающем цинизме. Бунтующий консерватор не будет соблюдать правила этикета и пытаться делать вид, что ничего особенного не происходит. Напротив, он превратится в воплощенное свидетельство того, что мир катится к черту. Это преимущество консервативного цинизма над нормализующим и соблюдающим общие правила игры консерватизмом ценностей было ясно видно на республиканских дебатах, где Трамп в итоге переиграл остальных кандидатов, которые постоянно морализировали и цеплялись за религию. Консервативный циник называет вещи своими именами, подрывая иллюзию стабильности.

Стоит заметить, что Владимир Путин, о взаимных симпатиях Трампа с которым хорошо известно, также обязан популярности своего публичного образа не верностью православным традициям, но жесткому реализму и циничным шуткам. В путинской России вообще вся государственная политика моральной дисциплины (официальная гомофобия, ограничение абортов и т.д.) служит не действительной реставрации в обществе «традиционных ценностей», а наоборот, постоянному повышению общего градуса цинизма. Патриотические бюрократы посылают своих детей учиться в Лондон, а православные депутаты веселятся на закрытых гей-вечеринках. Им позволено делать то, за что они осуждают других по одной простой причине – они находятся на высшей ступени социальной лестницы. Это «голая правда», дополнительным уроком которой служит каждое двусмысленное действие господствующих классов.

Для того чтобы одержать победу над современностью, консерватору необходимо сорвать с нее моральный покров, сделать явным неявное неравенство. Заставить всех принять как данность именно это подлинное неравенство, а не его стыдливое либерально-демократическое прикрытие – вот подлинная историческая задача консерватора. Настоящая моральная революция консерватизма, настоящие «back» и «great again» осуществятся лишь тогда, когда мораль Просвещения будет вывернута наизнанку и похоронена. Можно сказать, что циничный консерватизм становится политической результирующей эпохи неолиберализма. Он превращается в исторический материализм, поставленный с ног на голову, призывая нас признать материальные, действительные отношения господства и подчинения не для того, чтобы их изменить, а для того чтобы с ними смириться раз и навсегда. Вместо морали, неизбежным следствием которой является переживание вины (пусть и насквозь фальшивой) за свое сколько-нибудь привилегированное положение (например, белого рабочего перед мигрантом), новый цинизм предлагает принять его как повод для удовлетворения. Бунт против навязанной, неискренней вины превращается в искренний бунт против любых форм солидарности.

Исторически социалистическое движение, опиравшееся на рабочий класс, также делало ставку на отвержение буржуазной морали. Тогда как консерваторы разоблачали формальное равенство ради формального неравенства, социалисты, наоборот – ради равенства фактического. Социальные катастрофы и политические поражения XX века, однако, лишили современных левых этой наступательной анти-моральной позиции. Сегодня они в большей мере склонны поддерживать (пусть и с оговорками) призрачную политику ценностей, уступая консерваторам место главных возмутителей спокойствия. Кстати, кратковременный успех кампании Берни Сандерса состоял именно в том, что он выступал в качестве обличителя и сеятеля смуты, постоянно употребляя непривычные и будоражащие воображение слова, такие как «социализм» и «революция».

Новая гегемоническая практика элит, основанная на неприкрытом цинизме, на революции против морали, ведет наступление по всем фронтам, используя в качестве главного оружия страх. Это не только страх одиночества и беззащитности обычных людей, осознавших себя частью безжалостного мира и приносящих электоральный оммаж честным в своей жестокости правителям. Это еще и страх просвещенных и умных, не желающих жить под властью идиотов. Их выбор сегодня, как кажется, сужается до единственно возможного «меньшего зла». Стремясь защитить себя от наступающего безумия, они хватаются за любой шанс сохранить иллюзию status quo, убеждая себя и окружающих в том, что все еще находится под контролем, что разум так или иначе в итоге сохранит свои позиции. Этот страх помогает консерваторам обезоружить своего самого главного и опасного противника.

Умные люди скапливаются на небольших защищенных территориях – академической среде, леволиберальном политическом фланге, мире современного искусства. Их знания, их критический инструментарий, их способность рассуждать направлена теперь не на сокрушение иллюзий, но на их сохранение.

Однако для того, чтобы осознать свое действительное положение и бросить вызов идеологии, а не поддерживать ее господство, следует прислушиваться, как и в старые времена, не к либералам, а к консерваторам. Не стоит требовать от идиотов преодолеть собственный идиотизм. Ведь «требование изменить сознание сводится к требованию иначе истолковать существующее, что значит признать его, дав ему иное истолкование»[ref]Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т.3. С.18.[/ref].

Победить открытый цинизм атакующих консерваторов можно, лишь показав, что левые готовы идти куда дальше их в критике скрытого либерального цинизма. Не нужно бояться быть грубыми и конфликтными — особенно в момент, когда мир либерального консенсуса катится под откос. Вместо того, чтобы бесконечно защищать риторику прогресса от атакующей реакции, стоит занять действительно прогрессивную позицию, настаивающую на изменении существующего порядка с его двусмысленностью и фатальным разрывом между реальностью и языком, который ее описывает.

Английский вариант текста будет опубликован в сентябрьском номере E-flux.

Илья Будрайтскис — публицист, исследователь.

Рубрика: Политика, Статьи | Оставить комментарий

Дэвид Харви: неолиберализм — это политический проект

Одиннадцать лет назад Дэвид Харви опубликовал «Краткую историю неолиберализма», ставшую одной из наиболее цитируемых книг по этой теме. Эти годы были отмечены как новыми экономическими кризисами, так и новыми волнами протестов, которые в своей критике современного общества так часто указывают «неолиберализм» в качестве противника.

Корнел Уэст говорит
о движении «Черные жизни имеют значение» как об «обвинении, брошенном неолиберальной власти»; покойный Уго Чавес называл неолиберализм “дорогой в ад”. Рабочие лидеры все чаще используют термин, чтобы описать общий контекст, в котором происходят трудовые конфликты. Мейнстримная пресса также подхватила термин, хотя бы для того, чтобы утверждать, что неолиберализма не существует.


Но что конкретно мы подразумеваем, говоря о неолиберализме? Является ли он верно определенным врагом для социалистов? И как он изменился с момента своего появления в конце XX века?


Бьярк Скерлунд Рисагер, аспирант факультета философии и истории идей в Университете Аархуса, поговорил с Дэвидом Харви о политической природе неолиберализма, о том, как он изменил формы сопротивления, и о том, зачем левым все еще нужно серьезно думать, как покончить с капитализмом.


David-Harvey

Сегодня «неолиберализм» является широко употребимым термином. Однако часто не вполне ясно, к чему отсылают использующие его люди. Обычно его относят к определенной теории, набору идей, политической стратегии или конкретному историческому периоду. Не могли бы вы начать с объяснения своего понимания неолиберализма?

Я всегда относился к неолиберализму как к политическому проекту, рожденному корпоративным капиталистическим классом в период конца 1960-х — 1970-х годов, когда его представители ощущали серьезную  угрозу своей власти. Они отчаянно стремились запустить политический проект, который ограничил бы влияние трудящихся. Во многих отношениях это был контрреволюционный проект. Он метил в самое сердце того, что в тот момент представляли из себя революционные движения большей части развивающегося мира—Мозамбика, Анголы, Китая и так далее—и так же был направлен против нарастающей волны коммунистического влияния в странах вроде Италии и Франции, и (в меньшей степени) против угрозы возрождения этого влияния в Испании.

Даже в Соединенных Штатах профсоюзы сформировали Демократический Конгресс, довольно радикальный по своим намерениям. В начале 1970-х вместе с другими социальными движениями профсоюзы продавили ряд реформ и инициатив, направленных против корпораций: создание Агентства по защите окружающей среды, Администрации охраны труда и здоровья, меры по защите прав потребителей и целый ряд других вещей, серьезно усиливавших влияние снизу на процессы производства.

Так что в этой ситуации существовала глобальная угроза власти корпоративного капиталистического класса, у которого логично возникал вопрос «что делать». Правящий класс не был всеведущ, но понимал, что есть ряд фронтов, на которых следует вести борьбу: идеологии, политики, и главное, практики ограничения этой небывало возросшей силы наемных работников.  Из этих условий возник политический проект, который я называю неолиберализмом.

Можете немного пояснить вопрос об идеологическом и политическом фронтах и об атаке на трудящихся?

Идеологический фронт последовал советам человека по имени Льюис Пауэлл. Он сочинил своего рода шпаргалку, в которой утверждалось, что все зашло слишком далеко, что капитал нуждается в коллективном проекте. Этот документ  помог мобилизовать Торговую палату и Круглый стол по Бизнесу.

Теперь об идеологическом фронте. В то время считалось, что университеты не поддаются влиянию, поскольку студенческое движение было слишком сильным, а факультеты были слишком либерально настроены, поэтому были основаны такие интеллектуальные кластеры как Манхэттенский институт, Фонд Наследия, Фонд Олина. Эти кластеры развивали идеи Фридриха Хайека и Милтона Фридмана а также экономическую теорию предложения.

Идея была в том, чтобы эти кластеры осуществляли серьезные исследования—и некоторые из них действительно этим занимались—например, Национальное бюро Экономических исследований, которые было частно финансируемой институцией, влияло на прессу и мало-помалу проникало в университеты и распространяло там свои идеи.

Этот процесс занял много времени. Думаю, сейчас мы достигли стадии, когда нужда в учреждениях, вроде Фонда Наследия, отпала. Университеты по большей части были захвачены окружающими их неолиберальными проектами. Что касается трудящихся, то задача состояла в том, чтобы заставить местных рабочих конкурировать на общих основаниях на глобальном рынке рабочей силы. Одним из способов это осуществить было поощрение  миграции. В 1960-е, например, немцы импортировали турецкую рабочую силу, французы—магрибскую , британцы—рабочую силу своих колоний. Это вызывало сильную неудовлетворенность и беспокойство.

Тогда они выбрали другой путь—направить капитал туда, где находилась дешевая рабочая сила. Но чтобы глобализация сработала, им потребовалось понизить налоги и усилить финансовый капитал, поскольку это наиболее мобильная форма капитала. Поэтому финансовый капитал и такое явление, как свободно плавающие валюты, сыграли критическую роль в ограничении трудящихся.

В то же время, идеологические проекты приватизации и дерегуляции вызвали безработицу. Безработица дома, вывод рабочих мест заграницу и третий элемент—технологические перемены, деиндустриализация как результат автоматизации и роботизации. Вот в чем состояла стратегия по подавлению трудящихся.

Это была идеологическая и одновременно экономическая атака. В этом для меня и заключался неолиберализм—это был политический проект, и я думаю, что буржуазия и корпоративный капитал проводили его в жизнь шаг за шагом. Не думаю, что они начинали с чтения Хайека или чего-то в этом роде, скорее, они просто интуитивно задались вопросом: «надо подавить коллективную силу работников, как это сделать?». И они обнаружили, что для этого существует легитимирующая теория, которая поможет подвести под эти задачи основания.

Джордж Буш-мл. и Милтон Фридман

Джордж Буш-мл. и Милтон Фридман

С момента публикации «Краткой истории неолиберализма» в 2005 году вокруг этого концепта было сломано много копий. Кажется, существует два основных лагеря: ученые, которые более всего заинтересованы в интеллектуальной истории неолиберализма, и люди, чей основной интерес находится в области «реально существующего неолиберализма». К какому лагерю принадлежите вы?

В социологии есть тенденция, которой я стараюсь противостоять,— это поиски всеобъясняющей теории. Так что есть ряд людей, которые утверждают, что неолиберализм—это идеология, и пишут его идеалистическую историю.

К этому крылу принадлежит теория государственности Фуко, которая видит неолиберальные тенденции уже в XVIII веке. Конечно, если относиться к неолиберализму как к идее или как к определенному набору государственных практик, можно отыскать множество его предшественников.

Но тут упускается тот способ, которым капиталистический класс организовал свои усилия в 1970-е и начале 1980-х. Было бы верно сказать, что в то время—по крайней мере, в англоговорящем мире—корпоративный капиталистический класс пришел к довольно мощному единению. Они достигли согласия по многим вопросам—например, по вопросу о том, что им необходима политическая сила, которая бы их по-настоящему представляла. Отсюда захват Республиканской партии и попытка, по крайней мере, до некоторой степени, подорвать Демократическую партию.

С 1970-го года Верховный суд принял ряд решений, которые позволили корпоративному капиталистическому классу с большей, чем прежде, легкостью покупать выборы. Например, реформа финансирования избирательных кампаний, которая превратила спонсорские вливания в форму «свободы слова». В Соединенных Штатах давно существует традиция покупки выборов корпоративными капиталистами, но теперь она из тайной коррупции превратилась в легальный процесс.

В целом, я полагаю, этот период определялся широким движением по многим фронтам, идеологическим и политическим. И единственный способ, которым можно объяснить это широкое движение—признать довольно высокий уровень солидарности в классе корпоративных капиталистов. Капитал реорганизовал свою власть в отчаянной попытке восстановить свое экономическое благосостояние и влияние, которые были серьезно подорваны в период с 1960-х по 1970-е.

С 2007 года происходили многочисленные кризисы. Как нам помогает их понять история неолиберализма и сам этот концепт?

Между 1945 и 1973 кризисов было очень мало. Были тревожные моменты, но масштабных кризисов не было. Поворот к неолиберальной политике случился посреди кризиса 1970-х, и с тех пор вся система представляла из себя ряд кризисов. И конечно кризисы рождают условия для будущих кризисов.

В 1982-85 годах случились долговые кризисы в Мехико, Бразилии, Эквадоре и по большей части во всех развивающихся странах, включая Польшу. В 1987-88 разразился большой кризис в американских сберегательных и кредитных учреждениях. Большой кризис случился в 1990 году в Швеции, когда пришлось национализировать все банки.

Потом, конечно, кризисы в Индонезии и Юго-восточной Азии в 1997-98 годах, затем кризис перекинулся на Россию, Бразилию, и поразил Аргентину в 2001-2002-м.

Проблемы в 2001-м были и в Штатах, которые в итоге решили, изъяв деньги с биржевого рынка и перекинув их на рынок жилья. В 2007-2008-м обрушился американский рынок жилья, так что и тут получился кризис.

Взглянув на карту мира, можно увидеть, как кризисные тенденции перемещаются по планете. Неолиберализм помогает понять эти тенденции. Один из важных шагов неолиберализации заключался в том, чтобы вычистить всех кейнсианцев из Мирового банка и Международного Валютного Фонда. В 1982 году произошла эта тотальная чистка всех экономических консультантов, имевших кейнсианские взгляды. Их заменили неоклассические теоретики экономики предложения, и первое, что они сделали—решили, что с этого момента МВФ будет следовать политике структурной перестройки экономики, каждый раз, как где-то разразится кризис. В 1982-м, конечно, случился долговой кризис в Мексике, и МВФ сказал: «мы вас спасем». Но по сути спасали они нью-йоркские инвестиционные банки, навязывая Мексике политику жесткой экономии.

В результате политики МВФ по структурной перестройке за четыре следующих года население Мексики пережило падение уровня жизни на 25%. С тех пор Мексика прошла где-то через четыре таких структурных перестройки. Многие другие страны также прошли через более, чем одну. Это стало стандартной практикой.

Что он сегодня делают с Грецией? Это почти копия их действий в Мексике в 1982-м, только более осознанная. То же самое произошло в США в 2007-2008 году. Они выкупили банки из долгов с помощью политики жесткой экономии заставили расплачиваться население.

Было ли в недавних кризисах и в том, как правящие классы с ними управляются, что-то, что заставило вас пересмотреть свою теорию неолиберализма?

Ну, я не думаю, что солидарность капиталистического класса сохраняется на прежнем уровне. Геополитически США сегодня не в том положении, чтобы действовать на глобальном уровне, как в 1970-х. Мне кажется, мы наблюдаем регионализацию структур глобальной власти в рамках государственных систем—возникновение региональных гегемонов, таких как Германия в Европе, Бразилия в Латинской Америке, Китай в Восточной Азии.

Очевидно, США все еще занимают глобальную позицию, но времена изменились. Обама может сказать на встрече G20: «Надо сделать то-то», а Меркель может ответить: «Мы этого делать не будем». В 1970-е такого быть не могло. Так что, геополитическая ситуация стала более регионализированной, стало больше автономии. Думаю, это отчасти результат завершения Холодной войны. Страны вроде Германии не могут больше полагаться на США в плане безопасности. Более того, то, что называют «новым капиталистическим классом» Билла Гейтса, Amazon и Силиконовой долины, политически отличается от традиционного нефтяного и энергетического капитализма. В результате у них возникают свои стратегии, растет отраслевая конкуренция между, скажем, энергетиками и финансистами, энергетиками и людьми из Силиконовой долины, и так далее. Есть серьезные различия, которые очевидны в их отношении к проблемам изменения климата, например.

Другой важный момент в том, что неолиберальный прорыв 1970-х произошел не без сильного сопротивления. Было огромное противодействие трудящихся, коммунистических партий Европы и так далее.Но к концу 1980-х война была проиграна. Так что поскольку сопротивление исчезло, трудящиеся утратили ту власть, которую они когда-то имели, и солидарность больше не требуется правящему классу, чтобы оставаться эффективным. Ему не требуется объединяться и решать что-то с идущей снизу борьбой, поскольку угрозы больше нет. Правящий класс сейчас в полном порядке, ему больше не нужно что-то менять. Но хотя капиталистический класс чувствует уверенность, сам капитализм находится в упадке. Уровень прибыли восстановился, но ставки реинвестирования чудовищно низкие, так что огромное количество денег не поступает обратно в производство, а утекает в земельные инвестиции и закупки активов.

Давайте еще поговорим о сопротивлении. В вашей книге вы указываете на очевидный парадокс, заключающийся в том, что неолиберальное наступление совпало с упадком классовой борьбы—по крайней мере, на Глобальном Севере—уступившей «новым социальным движениям» за индивидуальные свободы. Не могли бы вы раскрыть свой взгляд на то, как неолиберализм служит почвой для определенных типов сопротивления?

neo
Вот вам тезис для размышлений. Что если любой господствующий способ производства с его конкретной политической конфигурацией рождает режим сопротивления, который является его зеркальным отражением? В эру фордистской организации труда зеркальным отражением этой организации было большое централизованное профсоюзное движение и демократически централистские политические партии.

Реорганизация производственного процесса и поворот к гибкому накоплению в неолиберальную эпоху породила левых, которые тоже во многом являются ее отражением: сетевым, децентрализованным, неиерархичным. Я думаю, это очень любопытно. До определенной степени это зеркальное отражение поддерживает то, что оно стремиться уничтожить. В конечном итоге, я думаю, профсоюзное движение укрепило фордизм. Мне кажется, многие левые в данный момент, будучи автономными и анархичными, продлевают игру неолиберализма. И уверен, им не нравится такое о себе слышать.

Но, конечно, возникает вопрос: есть ли способ организации, который не является зеркальным отражением капитализма? Можем ли мы разбить зеркало и найти что-то еще, что не играет на руку неолиберализму?

Сопротивление неолиберализму может происходить разными способами. В своей книге я подчеркиваю, что моментом наивысшего противоречия является момент реализации стоимости. Стоимость производится в результате труда, и это очень важный момент классовой борьбы. Но стоимость реализуется на рынке в результате торговли, и тут содержится много политики. Большая часть сопротивления накоплению капитала происходит не только на этапе производства, но и на этапе потребления и реализации стоимости.

Взять, например, автомобилестроительный завод. На большом предприятии раньше работало около двадцати пяти тысяч человек. Сегодня на нем работает пять тысяч человек, потому что технологии уменьшили потребность в рабочих. Так что все больше рабочей силы перемещается из сферы производства в городскую жизнь.

Основное ядро недовольства капиталистической динамикой все больше смещается в область битв вокруг реализации стоимости—вокруг политики повседневной городской жизни. Рабочие, очевидно, очень важны, и множество вопросов о труде остаются принципиальными. Если мы находимся в китайском Шеньчжене, то борьба трудящихся играет главенствующую роль. А в США мы должны поддержать забастовку работников Verizon.

Но во множестве других частей света преобладает борьба за качество повседневной жизни. Посмотрите на крупные битвы последних десяти-пятнадцати лет: скажем, события в парке Гези в Стамбуле не были борьбой рабочих, это было недовольство политикой повседневности и недостатком демократии в принятии решений. Восстания в бразильских городах в 2013 году также были результатом недовольства политикой повседневности: транспорт, возможности для жителей на фоне огромных трат на строительство стадионов, в то время, как не финансируются школы, больницы, доступное жилье. Восстания в Лондоне, Париже и Стокгольме произошли не на почве производственных антагонизмов—они имеют отношение к политике повседневности.

Эта политика отличается от политики, которая существует на уровне производства. На уровне производства конфликт происходит между капиталом и трудом. Битвы за качество городской жизни менее понятны в плане их классовой конфигурации.

Понятная классовая политика, которая обычно выводится из анализа производства, становится теоретически более размытой, чуть только приближается к реальности. Это классовая проблема, но не в классическом смысле.

Вам не кажется, что мы слишком много говорим о неолиберализме и слишком мало о капитализме? В каких случаях адекватно использовать тот или другой термин, опасно ли их смешивать?

Многие либералы говорят, что неолиберализм зашел слишком далеко в плане неравенства доходов, что приватизация зашла слишком далеко, что есть много общих благ, вроде окружающей среды, о которых нам следовало бы задуматься. Есть так же много способов говорить о капитализме, например—концепция sharing economy (экономика жизни вcкладчину или экономика совместного потребления)—которая оказывается в высшей степени капитализируемой и эксплуататорской.

Есть понятие этического капитализма, которое просто сводится к тому, чтобы быть относительно честным, а не воровать. Так что в некоторых умах зреет идея своего рода трансформации неолиберального порядка в некую иную форму капитализма. Я думаю, можно сделать капитализм лучше, чем он есть сейчас. Но не намного.
Фундаментальные проблемы сейчас так глубоки, что без мощного антикапиталистического движения продвинуться никуда не удастся. Так что я бы лучше описывал вещи в анти-капиталистических, а не в анти-неолиберальных терминах.

Когда я слышу, как люди говорят об анти-неолиберализме, я чувствую, что есть опасность забыть о том, что проблемой является именно капитализм, какую бы форму он ни принимал. Анти-неолиберализму не удается осмыслить макро-проблемы бесконечного роста—политические, экологические или экономические. Так что я бы лучше говорил именно  о борьбе с капитализмом, а не с неолиберализмом.

 

Перевод Александры Новоженовой

Источник

Рубрика: Наука, Политика, Право на труд, Статьи, Экономика | Оставить комментарий

Ни Москва, Ни Вашингтон

no-moscow

Главным итогом прошедшего в эти выходные Варшавского саммита НАТО стало официальное провозглашение стратегии «сдерживания» России. Практическое следствие этой декларации выглядит пока скромным в военном отношении – на территории Польши, Литвы, Латвии и Эстонии будут размещены иностранные контингенты, общая численность которых составит всего 3 тыс. человек. Куда важнее политическое содержание такого решения: «российская угроза» определяется, прежде всего, как гибридная – то есть неявная, существующая на грани войны и мира, государственной политики и общественной динамики.

В сегодняшнем противостоянии России и НАТО идея «гибридности» вообще является ключевой. Еще в январе 2013 года начальник российского Генштаба генерал Герасимов выступил со своим знаменитым докладом, в котором констатировал наступление «революции в военном деле». Призывая Кремль вынести должные уроки из событий «арабской весны», Герасимов утверждал, что сегодня «акцент используемых методов противоборства смещается в сторону широкого применения политических, экономических, информационных, гуманитарных и других невоенных мер, реализуемых с задействованием протестного потенциала населения”.

Получается, что в эпоху, когда открытая война между суверенными государствами невозможна, скрытая война пронизывает общество. Любой внутренний конфликт превращается в основное поле битвы, по отношению к которой военное вмешательство является лишь дополнением. Гибридная милитаризация захватывает публичную сферу, где каждое высказывание может превратиться в оружие врага.

Принятая правительствами в качестве объясняющей картины мира, идея гибридной войны приобретает черты государственной политики, преобразующей реальность. Так как классические законы войны больше не действительны, противостояние развертывается как серия неявных, постоянно меняющих форму сигналов, которые должны считываться уже не столько политиками, сколько военными. За каждым сигналом следует ответ в виде сигнала противоположной стороны, который в свою очередь, тоже получает сигнальную реакцию. С середины 2000-х, расширения НАТО в Восточной Европе и российско-грузинской войны, конфликт раскручивался через последовательность воображаемых взаимных сигналов, постепенно вбиравших в себя все многообразие проявлений общества – от борьбы за открытость информации (деятельность Ассанжа или Сноудена) до массовых движений (сирийская революция, московские протесты или киевский Майдан). Любое независимое политическое действие, любое индивидуальное стремление изменить к лучшему мир или свою страну втягивались в мутную логику гибридности.

Государственный ответ на гибридную угрозу, таким образом, не имеет четких границ: это не только рост вооружений, но и всесторонее усиление контроля над обществом. Противодействие гибридной войне – наилучшее оправдание практически любых действий элиты, которое было придумано за весь период после окончания войны Холодной. Сопротивление этой разрушительной, парализующей общество логике должно быть сегодня главной задачей левых по обе стороны линии нового “сдерживания”.

Тем не менее, мы видим, что значительная часть левых, иногда вопреки своим искренним намерениям, фактически включается в гибридные игры, пытаясь “понять” или оправдать рост милитаризации одной сторон. Например, накануне варшавского саммита ведущий польский левый журнал “Политическая критика” опубликовал текст, призывающий поддержать усиление контингента НАТО как “реалистическое” решение перед лицом российской агрессии в Украине. Близкую позицию (хотя и более осторожно) заняла крупнейшая левая польская партия Razom (Вместе). С другой стороны, не секрет, что многие видные представители немецкой Die Linke ограничивают свой антимилитаризм повторением шаблонов кремлевской пропаганды, отрицая военное присутствие России на востоке Украины и оправдывая аннексию Крыма как законный ответ на расширение НАТО.

demo3

Расползание левых по разным сторонам геополитического противостояния постоянно стимулируется взаимными обвинениями в гибридности – как чьих-либо “полезных идиотов” или платных агентов. Единственный способ противостоять этому (а заодно выявить степень искренности самих «понимающих» Путина или НАТО) можно только через критику империализма и милитаризма как глобальных феноменов, как актуальной формы существования капитализма (а ведь именно это являлось главным тезисом классической работы Ленина).

Эти трудные и, вероятно, главные вопросы для европейского левого движения обсуждались на антивоенном контр-саммите, который проходил в Варшаве 8 июля. Его участники – антивоенные активисты из Германии, Польши, Швеции, Финляндии, США, Португалии, Франции, Чехии и Австрии – представляли разные позиции внутри европейской левой, иногда опасно приближаясь к знакомым фигурам “понимания” Путина. Однако вместо того, чтобы бросать обвинения, стоит задуматься, почему, например, многие американские левые считают источником практически всех военных конфликтов политику своего правительства и в связи с каким историческим опытом немецких левых так беспокоит постоянное расширение присутствия германской армии за пределами своей страны. В коротком выступлении я попытался объяснить: быть последовательным социалистом и антимилитаристом в России можно лишь тогда, когда ты недвусмысленно выступаешь против агрессии в Украине, против военной поддержки Асада, против давления на страны постсоветского пространства. И надо сказать, что этот тезис был положительно принят большинством участников.

demo1

«Больницы вместо танков».

На следующий день, 9 июля, в центре Варшавы прошла антивоенная манифестация, в которой приняло участие лишь несколько сот человек. Это скромная цифра – результат агрессивной информационной кампании польских медиа и политического мейнстрима, практически прямо объявляющих кремлевским агентом каждого, кто не согласен с необходимостью стремительного роста военного бюджета (который только за последний год увеличился на 20 %). Небольшая демонстрация в Варшаве, разумеется, также оказалась включена в информационные войны – польские СМИ практически полностью ее проигнорировали (за исключением, наверно только Gazetа Wyborcza), зато как пчелы на мед слетелись всевозможные RT, НТВ и LifeNews.

Такая ситуация не первая и не последняя, когда антимилитаристское движение рискует стать объектом манипуляций в череде бесконечных гибридных сигналов элит и государств. Единственный способ избежать этого – постоянно, упорно отрицать саму логику противостояния, жертвой которой всегда становятся простые люди по обе стороны фронта. И главный лозунг польских организаторов акции — «Ни Москва, ни Вашингтон» — точно соответствовал этой задаче.

Илья Будрайтскис — публицист, исследователь.

Рубрика: Политика, Статьи | 2 комментария

Улюкаев и «экспортный рост»

71021

Современная российская политика – это не только «Путин-Крым-Россия», размашистый патриотизм и изощренная конспирология. В ней есть место куда более приземленным, реалистическим вещам. К примеру, министр экономического развития Алексей Улюкаев недавно опубликовал в «Ведомостях» программную статью, от которой, кажется, погрустнеет любой энтузиаст-патриот. По контрасту с громкими заявлениями вождей и примкнувших к ним казаков-байкеров этот текст производит особенно сильное впечатление.

Во-первых, на экономический рост более 2% в год Улюкаев не надеется – и даже такой рост прогнозирует не ранее 2018 года.

Во-вторых, «выйти на траекторию роста» Улюкаев предлагает, сохранив и усилив, а не изменив экспортную модель экономики при слабом внутреннем спросе. Именно ставка на экспорт, с точки зрения Улюкаева, позволит достичь тех скромных показателей роста, о которых он говорит. Экспорт должен быть несырьевым, что означает «встраивание в глобальные цепочки добавленной стоимости», т.е. размещение иностранных производств на российской территории, раз уж российская рабочая сила так удачно подешевела в кризис.

Впрочем, – и это главное, – дешевизны недостаточно. Труд надо дисциплинировать путем либерализации ТК, включающей «расширение практики заключения срочных трудовых договоров, упрощение процедур увольнения, в том числе по инициативе работодателя». Помимо этого, с целью «снижения дефицита трудовых ресурсов на рынке» следует повысить пенсионный возраст до 63-65 лет.

Повторюсь, на фоне внешнеполитической гигантомании эта экономическая программа для страны Третьего мира с нищей и бесправной рабочей силой, а также продажей сырья и экспортными «макиладорами» в качестве основы экономики, — выглядит просто вызывающе.

Однако именно этот сценарий все активнее навязывается населению. Наряду с «крымским консенсусом» официозного патриотизма власти пытаются создать новый консенсус, суть которого – в попытке выйти из кризиса за счет большинства, дальнейшем сокращении гарантий занятости и жесткой экономии на социальных расходах. Задача правительства – сделать этот новый консенсус столь же безальтернативным, что и консенсус «патриотического единства», любая оппозиция которому приравнивается к «национал-предательству».

Населению, убеждают члены кабинета и либеральные эксперты, пора привыкнуть, что коррумпированные чиновники, менеджеры госкорпораций и олигархи останутся на своих местах, а экономические и бюджетные проблемы будут решаться «арифметически неизбежным», как выразился один комментатор, повышением пенсионного возраста, расширением «гибкой» (т.е. ненадежной) занятости и дальнейшим сокращением трудовых и социальных прав. Реформы – будут, и, конечно, непопулярные, — говорит Кудрин. Других реформ у нас для вас нет.

Удивительным образом, безальтернативность российского «особого пути», связанного с консервативной мобилизацией и противостоянием Западу, превращается в безальтернативность другого рода, хорошо известную на самом Западе, — безальтернативность неолиберальной политики.

Вот только на Западе эта безальтернативность все чаще ставится под вопрос — и на улицах, и в парламентах. Нет никаких причин, почему это не может произойти и в России. Франция уже три месяца в огне из-за изменений трудового законодательства в духе тех, что предлагает в своей статье Улюкаев. Долго ли получится спасать от огня Россию патриотичными скрепами и «сакральными местами»?

Илья Матвеев — исследователь, преподаватель.

Рубрика: Политика, Статьи, Экономика | 2 комментария

Сага о «надежде», побежденной «страхом»

dilma-triste

Кризис сам по себе еще не является событием,
но он уже предвещает его, оставляя открытую дверь…
В такие моменты часы превращаются в минуты, а годы – в дни.

Даниэль Бенсаид

Сегодня весь мир с возрастающим недоумением следит за политическим, правовым и медийным переворотом, который в Бразилии предпочитают называть «институциональным». Ключевое событие в истории этого переворота – голосование в нижней палате парламента 17 апреля 2016 года, в результате которого был начат процесс импичмента в отношении президента Дилмы Руссеф. С этого момента мы стали свидетелями печального завершения эры правления Партии трудящихся (Partido dos Trabalhadores, PT), продолжавшейся с 2002 года, когда Лула де Силва впервые был избран президентом. За все это время правительство неизменно посылало сигналы доверия рынку и правым партиям и стремилось найти прочную опору в коалиции, отражавшей баланс интересов всех социальных классов. Первой важной инициативой PT была “reforma da Previdência”, придавшая системе страхования от безработицы отчетливо неолиберальный характер. Эта политика партии в конечном счете демобилизовала большинство социальной базы PT и усилила те группы интересов, которые сегодня отвернулись от правительства.

Углубляющийся с 2014 года экономический кризис в Бразилии обострил противоречия между верхушкой PT и большинством ее первоначальной социальной базы. Правительство начало новую атаку на социальные права, а также ввело дополнительные налоги для обычных граждан, что в конечном счете только усилило рецессию. Масштаб внутреннего распада стал отчетливо виден во время голосования за импичмент 17 апреля, когда верхняя Палата депутатов открыто показала себя как собрание ультраконсерваторов, сексистов, гомофобов, религиозных фанатиков и коррупционеров. Таков сложный комплекс обстоятельств, в которых бразильские левые и социальные движения продолжают бороться против стремления элит переложить тяготы кризиса на плечи простых людей.

Печальный конец правительства PT

Так как же стало возможным, что настолько одиозные, дремучие правые силы смогли захватить контроль над парламентом и в итоге праздновать победу после голосования 17 апреля? Ответ на этот вопрос по большей части связан с выбором правительства PT в двух направлениях: как управлять и кого приглашать в союзники.

Триумф избирательной кампании PT 2002 года, когда Лула был избран президентом, в отличие от предыдущих поражений стал возможен благодаря тому, что в качестве вице-президента на этот раз был приглашен Жозе Аленкар, лидер Либеральной партии, текстильный магнат и знаковая фигура для определенных секторов бразильского крупного капитала. Тогда Лула публично гарантировал, что будет “уважать контракты” и не затрагивать интересы банков и крупного бизнеса; это обеспечило его избирательной кампании финансовую поддержку, значительно превосходящую ресурсы предыдущих электоральных кампаний[ref]PT начала принимать финансирование от частных компаний с 1994 года.[/ref]. Тогда PT заметно снизила уровень радикальной риторики и изменила характер своей кампании, прибегнув к помощи профессиональных политтехнологов. На кампанию 2002 года были потрачены миллионы и она в целом полностью опиралась на советы платных консультантов.

Однако несмотря на то, что Лула был избран, PT и дружественные ей левые партии не имели большинства в нижней палате парламента (Национальном конгрессе). В попытках завоевать большинство депутатов, PT стала систематически выстраивать альянс с правыми партиями при помощи экономических преференций и назначения их выдвиженцев на должности в государственном аппарате. Уже много позже был раскрыт еще один метод завоевания лояльности – прямые регулярные платежи отдельным депутатам. Эта практика была раскрыта в ходе публичного скандала 2005 года, известного как “mensalão”[ref]Совсем недавно антикоррупционное расследование бразильской прокуратуры, получившее название операция «Автомойка» (“Lava Jato” или Karcher), вскрыла факты масштабной коррупции в главной бразильской госкомпании Petrobras, затронувшие, в том числе, членов правительства Лулы. Эти коррупционные доходы, определенно, были одним из главных источников финансирования избирательных кампаний и распределения денег на парламентариев и лидеров партий.[/ref]. В результате престиж Лулы и его партии пострадал, прежде всего у среднего класса. Однако активизация социальной политики (в особенности т.н. программы “Семейный кошелек” — “bolsa família”[ref]В рамках программы была оказана поддержка 12 млн. беднейших домохозяйств.[/ref]) и общий подъем экономики позволили Луле вернуть свою популярность и переизбраться на следующий президентский срок в 2006 году. Однако огромный ущерб репутации PT, нанесенный скандалом вокруг “mensalão”, так и не был преодолен до последнего времени.

Избравшись на второй срок, Лула, стремясь обеспечить поддержку парламентского большинства, заключил стратегический союз с правой PMDB (Partido do Movimento Democrático Brasileiro / Бразильской партией демократического движения). С этого времени две большие партии – PT и PMDB – получили полный контроль над обеими палатами парламента и поделили все ключевые министерские посты в правительстве. PMDB оставалась главным партнером PT на протяжении всего второго срока Лулы и выбрала своего кандидата в вице-президенты для Дилмы Руссеф на выборах в 2010 и 2014 годах.

Спектр альянсов, которые PT заключает в парламенте, расширился далеко вправо и включает, например, открытых христианских фундаменталистов, участвующих в деятельности межфракционного Евангелического фронта. Эта группа охватывает примерно 18% всего депутатского корпуса и имеет сторонников в 22 разных партиях. Это объединение строится вокруг общих «ценностей», которые практически выражаются в постоянных атаках на права человека, и прежде всего, черного населения, женщин и ЛГБТ. В награду за свою лояльность к правительству эти люди получают гарантированный доступ на государственные радио и телевидение[ref]Как, например, владелец крупного медиахолдинга Record Эдира Маседо, основатель Всемирной Церкви «Царство Божие», который в настоящее время находится под следствием в Бразилии и США по обвинению в налоговых мошенничествах.[/ref], а также налоговые льготы для церкви.

Благодаря прорыву в медиа, христанские фундаменталисты значительно расширили свое влияние в обществе и к настоящему времени построили целую политико-религиозную империю. Текущий председатель нижней палаты парламента, Эдуардо Кунья (PMDB) и один из главных нынешних оппонентов президента Руссеф, является многолетним участником Евангелического фронта.

Известные как “межпартийная библейская группа”, эти парламентарии, вместе с “межпартийной группой оружия” (связанной с полицией и армией) и “межпартийной мясной группой” (лоббисты крупного агробизнеса), составляют сегодня самое реакционное большинство нижней Палаты со времен падения военной диктатуры. Тем более удивительно, что именно они до последнего времени оставались самой надежной опорой правительства Дилмы Руссеф, а затем сыграли главную роль в его падении и начале процедуры импичмента.

anti-dilma-3

В течение долгого времени руководство PT, вероятно, было уверено в том, что можно “приготовить омлет, не разбив яиц”. Они полагали, что можно сохранять поддержку беднейшей части населения, никак не покушаясь на интересы богатейшей части. По крайней мере, длительный период эта стратегия работала. С момента прихода PT к власти уровень бедности в стране действительно сократился, что соответствовало партийным обещаниям и ожиданиям в отношении правительства. Однако эти улучшения никогда не были основаны на структурных реформах, принципиально меняющих основания экономики и жизни общества.

Они оказались возможны исключительно в силу благоприятной экономической ситуации, в которой находилась Бразилия до 2011-2012 годов, и были связаны с ростом цен на природные ресурсы на мировом рынке. Важно вспомнить, что с начала 1990-х политика неолиберальных правительств (в частности, при президентах Коллоре, Фернанде Энрике Кардозу, Луле и Дилме Руссеф) привела страну к регрессу производства: Бразилия пережила интенсивный процесс деиндустриализации и постепенно освоила роль экспортера сырья. Это позволило национальной экономике выиграть от ситуации на мировом рынке и относительно безболезненно пережить первую фазу глобального кризиса 2008-2009 годов (которая сильно ударила по ряду других латиноамериканских стран).

Правительство PT, успешно освоив правила игры “старой политики”, в целом продолжило курс, который обернулся настоящим регрессом для экономики, общества и защиты экологии. Несмотря на то что лидеры PT постоянно говорили о «новой политике развития», единственным последовательным элементом такого развития оставалось идея стимуляции экономического роста (с весьма скромным результатом) через неуклонное сокращение государственного участия в экономике. Если основу предыдущей «политики развития» составляла индустриализация, то PT, придя к власти, продолжила линию Коллора и Кардозу на стимуляцию крупного агробизнеса, ориентированного на экспорт. Такая политика прямо противоречила задачам аграрной реформы и поддержке фермерских хозяйств. Правительство PT также продвигало и финансировало (через специальную программу ускорения роста) строительство больших плотин и горно-обогатительных комбинатов, которые были связаны с глобальным проектом IIRSA[ref]Инициатива интеграции всех существующих и планируемых средств коммуникации (дороги, аэропорты, водные пути, железные дороги, волоконно-оптические линии и т.д) 12 стран Южной Америке.[/ref]. Этот агрессивный анти-экологический аспект политики PT напрямую затронул окружающую среду соседних стран (Эквадора, Боливии и Венесуэлы) и привел к самым радикальным и кровавым социо-экологическим конфликтам в национальной истории со времен колонизации и геноцида индейцев.

Бразилия под руководством PT могла бы сыграть совсем другую роль в латиноамериканском контексте если бы поддерживала альтернативные проекты региональной интеграции, основанные на суверенитете и защите от империалистических посягательств США и Европы.

Лула на первомайском митинге 1980 года

Лула на первомайском митинге 1980 года.

Ухудшение экономической ситуации в последние годы сделало невозможным дальнейшее проведение политики, основанной на балансе противоположных социальных интересов, и способствовало смещению правительства Руссеф вправо. Однако во время избирательной кампании 2014 года, столкнувшись с перспективой поражения, Дилма снова вернулась к левой риторике. В промежутке между первым и вторым туром выборов в своих выступлениях она атаковала банкиров (которых ее правительство до этого активно поддерживало) и богатых в целом. Этот “левый поворот” позволил Дилме выиграть выборы, но серьезно подорвал доверие к ней со стороны крупного капитала.

Сразу же после выборов поддержка Руссеф со стороны малообеспеченных слоев оказалась под ударом: новое правительство продолжило наступление на базовые социальные права (в том числе гарантированные конституцией 1998 года), предложив проекты законов, расширявшие практику заемного труда в бюджетном секторе и серьезно меняющие трудовое законодательство. Также под предлогом Олимпийских игр был принят Антитеррористический акт, ограничивающий право на свободу собраний, и сокращены расходы на образование и здравоохранение.

Тем не менее, так как у PT сохранялись тесные связи с профсоюзами и социальными движениями, часть партии активно выступала против этой политики, и фактически Руссеф не могла осуществить полностью социально-экономический курс, соответствующий интересам большого бизнеса. Дилма пыталась снова обмануть социальную базу PT, обратившись к элитам за поддержкой, но это больше не работало. И как всегда происходит, проведение политики «строгой экономии» в ситуации продолжающегося спада лишь ухудшило общее положение, при этом никак не повлияв на растущий бюджетный дефицит (здесь «строгая экономия» в итоге также усугубила существующие проблемы).

Экономический кризис обозначил невозможность дальнейшего курса PT на примирение различных социальных интересов и привел к кризису политическому. Кроме того, развитие полицейского расследования коррупции (в основном в отношении операции «Автомойка», но не только) способствовало усилению этого политического кризиса и даже стало дополнительным фактором экономической нестабильности.

Ряд первых лиц PT, включая самого Лулу, оказались вовлечены в этот скандал так же, как и политики из правой PMDB, которая была их основным партнером в правительстве вплоть до марта этого года. Некоторые лидеры PMDB, — например, председатель нижней палаты парламента Эдуардо Кунья – оказались замешаны в этой истории гораздо больше, чем кто-либо из PT (материалы на Кунья уже находятся в Верховном суде и он фактически уже стал обвиняемым по этому делу). Возможно, что кризис бразильской PT предвещает конец большого политического цикла в Латинской Америке в целом: экономический и политической кризис в самой крупной стране региона сопровождается наступлением правых и консервативных сил, которые используют апатию и разочарование радикальных социальных движений в политиках, которых они привели к власти и которые их предали.

«Могила, которую ты выкопал себе сам». О причинах переворота в Бразилии

В сегодняшней ситуации PSOL (Партия свободы и социализма) и большинство прогрессивных социальных движений выступают против импичмента Дилмы Руссеф и расценивают манипуляции в бразильских медиа, структурах законодательной и судебной власти как институциональный переворот. Этот переворот не похож на перевороты старого типа, вроде того, который был совершен в Бразилии военными в 1964 году и привел к установлению диктатуры. То, что происходит сейчас – это масштабная политическая война на уничтожение, объявленная президенту от PT значимой частью большого бизнеса. При этом необходимо помнить, что до самого последнего времени большинство крупной буржуазии поддерживало PT – пока эта партия была способна обеспечить баланс социальных интересов.

Мишел Темер, действующий вице-президент и откровенно правый политик, готовится занять место Руссеф, чтобы проводить куда более агрессивную антисоциальную политику.

В этом свете важно понимать, что FIESP (Federação das Indústrias do Estade of São Paulo / Индустриальная федерация штата Сан-Пауло) и другие объединения работодателей были главной силой, которая стояла за началом процедуры импичмента. Правые партии выступают как простой инструмент этого заказа, наглядно иллюстрируя тем самым свою социальную природу. Свою долю работы выполнили и корпоративные медиа. Другой аспект текущего кризиса состоит в том, что правые партии полагают, что устранение Дилмы позволит спустить на тормозах антикоррупционные расследования (в первую очередь, операцию «Автомойка») – то есть довести до конца то, что Руссеф так и не решилась сделать. Ведь дело явно идет к тому, что все правые партии окажутся так или иначе запачканы в этом скандале (количество депутатов, уличенных в коррупции по этим делам, растет буквально с каждым днем). Эти политики рассчитывают, что при новом правительстве медиа существенно снизят внимание к теме коррупции, а полиция, прокуроры и суды, которые уже сейчас заинтересованы в том, чтобы сосредоточиться на PT больше, чем на правых партиях, станут еще более сговорчивыми.

Объявление процедуры импичмента само по себе не означает начало государственного переворота, учитывая, что такая возможность предусмотрена бразильской конституцией. Тем не менее, некоторые особенности этой процедуры позволяют сделать подобный вывод.

В первую очередь, это интенсивная мобилизация медиа с привлечением нескольких прокуроров и судей, нацеленная на разрушение имиджа PT, в частности, Лулы и правительства. Разумеется, РТ и ее правительство имеют отношение к коррупционным делам, в которых их обвиняют, и на них лежит ответственность за усугубление экономического кризиса (в особенности за попытку провести меры строгой экономии, которых требовала буржуазия). Однако очевидно избирательное отношение к Луле (который, конечно, несет свою долю ответственности) и к Эдуардо Кунья, скомпрометированному обвинениями в коррупции куда в большей степени, чем Лула (по крайней мере, по состоянию на сегодняшний день). В соответствии с решением судьи, Федеральная полиция арестовала Лулу, когда он согласился на процедуру допроса, что повлекло за собой большой резонанс в СМИ. Затем было прослушивание и публикация телефонных разговоров, в том числе даже разговоров с членами семьи (при этом прослушивание часто было несанкционированным).

«Дилма, уходи и ПТ свою с собой прихвати»

Во-вторых, мы должны принимать во внимание юридическую непоследовательность, характеризующую процедуру импичмента. «Злоупотребление положением», которое приписывают Дилме (главным образом оно состоит в организации бюджетных маневров), на сегодняшний момент является общей практикой для различных правительств, как на федеральном уровне, так и на уровне штатов. Подобные вещи практиковал и Мишел Темер, когда временно занимал президентский пост.

В-третьих, нужно отметить, что сам способ проведения процедуры абсурден. Инициатором импичмента стал спикер нижней палаты парламента Эдуардо Кунья, который должен был покинуть свой пост еще несколько месяцев назад, учитывая, что он не только уже был осужден за коррупцию и другие преступления, но еще и публично солгал нижней палате, отрицая наличие личных банковских счетов за границей. Более половины членов Особой комиссии, которая проводила анализ обвинений, предъявленных Дилме, были замешаны в операции «Автомойка». То же самое касается многих других парламентариев, инициировавших дело против Дилмы. Импичмент – это не только обвинительный процесс PT по делу в коррупции. Это приговор, вынесенный самой Дилме Русефф (хотя официальное обвинение еще не было ей предъявлено) для того, чтобы ее место занял Мишел Темер.

Оказавшись в безвыходной ситуации, Дилма и PT попытались спастись довольно жалким образом: они до самого конца старались завлечь буржуазных политиков политическими привилегиями. На этом поле у них не хватало средств для того, чтобы одержать победу над своими оппонентами: вероятность правительства под руководством Темера означала, что его группа способна предложить намного больше. Так PT пала жертвой своего собственного «способа управления».

Голосование, проведенное в Палате депутатов 17 апреля 2016 года, в результате которого было одобрено начало процедуры импичмента Дилме, походило на театр ужасов. Оно подтвердило имеющиеся подозрения: по факту, бразильский парламент еще никогда в своей истории не оказывался до такой степени фундаменталистским, деполитизированным, консервативным, расистским, мизогиничным и нелегитимным. Голосуя, депутаты сменяли друг друга, высказываясь «во имя Бога, семьи, детей и моей страны», а наиболее ужасное из заявлений принадлежало Жаиру Болсонаро, посвятившему свой голос полковнику Устре, одному из главных убийц и палачей времен диктатуры. Это именно он пытал будущего президента Дилму Руссеф, брошенную в тюрьму во время режима чрезвычайного положения, при котором были убиты сотни политических активистов.

Многие депутаты оправдывали свою поддержку импичмента непопулярностью правительства Дилмы и коррупцией, которую ассоциируют с PT. Но это не имеет никакого смысла: по данным опросов, Темер и PMDB так же непопулярны, как и Руссеф, и имеют куда более непосредственное отношение к коррупции, чем это сейчас обсуждается в медиа. Приблизительно 60% населения поддерживает отставку обоих – и Руссеф, и Темера.

Шесть депутатов от PSOL заняли позицию против импичмента, так как по их мнению, эта процедура нелегитимна и представляет собой абсолютный фарс. Хотя социалистические левые, в целом, вполне верно выбрали позицию против переворота и в защиту существующей «демократии» в Бразилии (малая часть социалистических левых, не представленная в парламенте, поддержала позицию воздержания в голосованиях 17 апреля), все эти случаи усиливают необходимость задуматься о том противоречии, которое существует между действительными демократическими правами граждан и буквой закона представительной демократии. Значительная часть бразильского населения просто никогда не видела защиты своих основных прав со стороны государства. Для них, как писал Жозе Сарамаго, «демократия уже присутствует там словно своего рода стоящий пред алтарем святой, от которого больше не ждут чудес». Рабочие, молодежь и черное население, которое постоянно гибнет на окраинах больших городов в ходе непрекращающейся скрытой гражданской войны — т.н. «войне с наркотиками» — просто не ощущают на своей жизни какие-либо признаки «правового государства». Задача левых состоит сегодня, прежде всего, в том, чтобы вернуть эти украденные у 99% населения демократические права.

Улицы снова бунтуют, но у них другие «цвета»

В новейшей истории Бразилии после военной диктатуры уже был опыт импичмента президента республики. В 1992 году тогдашний президент Фернанду Колор потерял свой мандат, будучи осужденным в результате процесса похожего на тот, что был начат 17 апреля против президента Дилмы. Как и сейчас, страна на тот момент переживала глубокий экономический и политический кризис, хотя Колор в отличие от Дилмы непосредственно обвинялся по нескольким пунктам судебного заключения.

Еще одно фундаментальное отличие заключается в том, что в 1992 году Caras Pintadas[ref]Крупное студенческое движение.[/ref] единым фронтом вышли на улицы, когда практически каждый в стране был убежден – Колор должен уйти. Сегодня население разделилось на сторонников и противников импичмента, в зависимости от того, кто поддерживает правительство PT, а кто настроен против него. Кроме того, и сами оппозиционные демонстрации далеко не однородны: есть те, кто выступает против налоговых реформ или других конкретных мер правительства, а также прочие группы недовольных.

Можно назвать четыре коалиции, которые в совокупности объединяют левые силы (партии, общественные движения, правительственные группы и т.д.), различные буржуазные группировки и консервативные правые. Если справа существует относительное единство, то слева в настоящий момент действуют три главных объединения: Frente Brasil Popular (Бразильский народный фронт), Frente Povo Sem Medo («Фронт людей без страха») и Espaço Unidade de Ação («Общее действие»). Frente Brasil Popular включает в себя PT, PCdoB (Partido Comunista do Brasil / Коммунистическая партия Бразилии), главное профсоюзное объединение CUT (Central Única dos Trabalhadores / Центр объединенных трудящихся), UNE (União Nacional Dos Estudantes / Национальный студенческий союз), MST (Movimento dos Trabalhadores Sem Terra / Движение безземельных трудящихся), а также прочие группы, прочно связанные с правительством Дилмы и занимающие по отношению к нему наименее критическую позицию. Frente Povo Sem Medo состоит исключительно из общественных движений, их действия и организация более независимы по отношению к правительству, при этом их лозунги содержат больше критики в сторону правительственных мер строгой экономии и ограничения прав рабочего класса. Среди участников этой коалиции мы видим MTST (Movimento dos Trabalhadores Sem Teto / Движение бездомных работников), молодежные движения Juntos!, Rua-Juventude Anti-Capitalista, UJS, профсоюзные движения Intersindical, CUT и CTB, а также интеллектуалов вроде теолога Фрея Бетто и политических лидеров из таких партий, как PSOL. Наконец, третье объединение Espaço Unidade de Ação создано руководством профсоюза CSP-Conlutas и включает также студенческую организацию ANEL, крайне левые группы вроде Объединенной социалистической партии трудящихся (PSTU) и несколько фракций PSOL. Позиция этого объединения, призвавшего воздержатся при голосовании по вопросу об импичменте, привело к некоторой изоляции этой части бразильских левых.

Подъем правых, в свою очередь, привел к серьезной массовой мобилизации против импичмента, которая включила и левых противников правительства Дилмы. Существует откровенно реакционное крыло национальной буржуазии и консервативных правых (включая фашистов), главным спонсором которой является FIESP (Federação das Indústrias do Estado de São Paulo / Промышленная федерация штата Сан-Паулу), финансировавшая всю инфраструктуру митингов и лагерей, организованных в нескольких городах для выступлений против президента. Это были огромные демонстрации, число участников которых превысило количество участников выступлений против импичмента.

В результате исследования, опубликованного после крупнейших выступлений в поддержку импичмента, было выявлено, что большинство их участников принадлежит среднему классу, сильно потерявшего в доходах и недовольного действиями федерального правительства в период кризиса. Однако, даже если в них участвовали представители рабочего класса, имеющие благие намерения и выступающие исключительно против политики правительства, нет никаких сомнений в том, что их действия были скоординированы под руководством правых. Одной из протестных форм стало использование зеленых и желтых цветов (подразумевая защиту «родины») и возражения против красного цвета, доходившие даже до нападений на тех, кто его использовал.

Следует помнить, что поддержка Дилмы стала слабеть в связи с представлением плана реформ, направленных против большинства населения, а не только из-за коррупционных разоблачений. Демонстрации, которые проходили в Бразилии в 2013 году (их вспоминают как «июньские дни»), уже тогда продемонстрировали недовольство экономическими мерами, принятыми с того момента, как международный кризис затронул Бразилию. Помимо массовых демонстраций были забастовки в государственных учреждениях и университетах, сыгравшие определенную роль в развитии политического кризиса, результатом которого является сегодняшний сценарий. Если PT и правительство испытывали трудности с массовой мобилизацией против импичмента, то на то есть причины: потеря поддержки среднего класса из-за коррупции и мер строгой экономии, прогрессирующие скандалы с участием национального руководства партии, превращение PT в электоральную машину и др. Отказ от использования исторических лозунгов, принадлежащих левым и PT, привел к тому, что рабочий класс оказался безоружным в идеологической борьбе против элит.

Альтернативы и проблемы. Выход из тупика — только налево!

Социалистические левые не сомневаются: кризис не наших рук дело, и именно поэтому мы не должны провалить задачу выявления его причин, которые также привели к тому, что самые бедные оказались под ударом. PSOL, как неоднократно подчеркивали ее лидеры в публичных выступлениях, решительно выступает против налоговой реформы, ограничения прав рабочих, распространения заемного труда и новой реформы страхования по безработице, против девелопментализма[ref]Экономическая концепция модернизации, служащая обоснованием превращения традиционно «развивающихся» стран в «развитые» капиталистические страны.[/ref] и криминализации права на протест. То есть именно против того курса, который до недавнего времени проводило правительство Дилмы. Ясно, что впереди нас ждет рост протестов: Дилма все еще остается на президентском посту до тех пор, пока Сенат не подтвердит начало процедуры импичмента (а он непременно это сделает). Но очевидно, что она уже не управляет страной.

Однако этим все не кончится: политический и экономический кризис будет обостряться. Предполагаемое правительство Темера столкнется с сопротивлением и усилит репрессии, используя законы, принятые правительством Дилмы. Учитывая угрозу нелегитимности, нависшую над Конгрессом и самим Темером, решение о том, в чьих руках окажется судьба государства, остается за народом, опирающимся на такие механизмы, как всенародное прямое голосование, референдум и всеобщие выборы. Однако шансы поворота ситуации на 180 градусов на институциональном уровне не велики; нам нужно сочетать эти усилия с политикой улиц, протестами и уже существующими кампаниями. Любая практика борьбы и сопротивления пригодится движениям, которые находятся на политической передовой в этот исторический момент.

Ключевой вопрос, естественно, заключается в объединении левых, что сегодня является нелегкой задачей. Те разрозненные группы, которые составляли левую оппозицию правительству PT, должны объединиться. Но что нужно сказать тем, кто все еще поддерживает PT, которая уже не находится у власти? Необходимо артикулировать разоблачение государственного переворота, а также борьбу за права человека, реализацию настоящих реформ, за которые борется бразильский народ. Это аграрные, налоговые и политические реформы, так же, как и исторические требования, которые не были удовлетворены – вроде вопроса о демаркации коренных территорий и киломбас[ref]Территории, на которых когда-то беглые рабы и их потомки организовали свои сообщества (рабство в Бразилии было окончательно отменено в 1888 году).[/ref], радикальная переориентация экологической и климатической политики. Сопротивление должно носить фундаментальный характер, включая противостояние криминализации протестных движений. Сложившиеся обстоятельства требуют от нас выработки широкой концепции с тем, чтобы одновременно обеспечить единство левых и народных сил и выстроить платформу для борьбы, которая будет исходить именно из такой постановки задач.

Жоао Мачадо — член руководства PSOL.

Тарсия Медейрос — член руководства PSOL, активистка фем. движения.

Текст статьи на английском.

Перевод Ильи Будрайтскиса, Марины Симаковой.

Рубрика: Политика, Статьи | 1 комментарий

Не «большевистский переворот», а народная революция

ouYMxoEFpZA

Всегда заманчиво читать историю в обратном направлении, в данном случае от тоталитарного режима, установленного под руководством Сталина, назад к Октябрьской революции. В таком чтении корень сталинизма, приведший более-менее прямым путем к нему, уже присутствовал в идеологии дореволюционного большевизма, ожидая лишь прихода партии к власти, чтобы развернуться. Сталинизм возник, конечно, не на пустом месте, а из предшествовавших ему политических и социальных условий. Но мы видели, что большевики в Октябре не ставили себе целью установление диктатуры своей партии. Наоборот, в первые месяцы посте Октября партия практически растворилась в Советах. Активисты партии считали, что ее роль пришла к концу, раз рабочие взяли власть и свои руки. Как писал Шелавин: «Ряд ответственных, высококвалифицированных и прошедших школу подполья товарищей заражались исключительно «советским’ настроением, не говоря уже о массе «молодого призыва». Если товарищи и не высказывали свои мысли до конца, то они все же с некоторым трудом представляли: что же, собственно остается делать партийной организации после победы пролетариата?»

Если во время гражданской войны партия постепенно заменяла Советы, то причины этому нужно искать не в какой-то «логике большевизма», а в первую очередь в социально-политических условиях, способствовавших этому развитию. Меньшевики и эсеры по понятным причинам почти с момента Октябрьской революции стали называть Советскую власть «большевистской диктатурой». При этом они умышленно замалчивали не только участие левых эсеров во власти, продолжавшееся на многих уровнях вплоть до их восстания в июле 1918 г., но и собственный отказ от участия. Ведь подавляющее большинство большевиков, как рядовых, так и лидеров, выступало за коалицию всех социалистических партий непосредственно посте Октябрьского восстания. Здесь не было и следа «идеологии тоталитаризма».

В действительности же отказ самих меньшевиков и эсеров от участия в Советском правительстве был одной из причин, приведших к однопартийной системе. Он был и главной причиной поражения Собрания уполномоченных, поскольку рабочие в большинстве споем, несмотря на тяжелое материальное положение, не были готовы отказаться от власти Советов. Отказ меньшевиков и эсеров от Советов позволил большевикам и левым эсерам изображать их «саботажниками», поскольку те яростно критиковали ошибки и некомпетентность власти, однако сами стояли в стороне и не желали помогать. Многие рабочие считали, что «соглашатели», которых в пролетарской среде отчасти отождествляли с интеллигенцией, бросили народ в самый критический момент.

Народный социалист В. Б. Станкевич, военный комиссар при временном правительстве, был редким правым социалистом, считавшим участие в новой власти единственным честным и рациональным выбором для оппозиции. В «Открытом письме политическим друзьям» от февраля или марта 1918 г. он напомнил своим товарищам, что «правящие [до Октября социалистические] партии не имели ни политической программы, ни организационных способностей» для управления страной. И он продолжал: «К сегодняшнему дню мы должны видеть, что сила народной стихии на стороне новой власти. Два пути стоят перед ними [меньшевиками и эсерами]: продолжение непримиримой борьбы за власть или мирная созидательная робота лояльной оппозиции…

Могут ли прежние правящие партии сказать, что теперь они настолько опытные, что справятся с задачами управления страны, которые стати не легче, труднее? Ведь, в сущности, нет единой программы, котором была бы противопоставлена большевистской. А борьба без программы — это ничем не лучше авантюр мексиканских генералов. Но если бы даже была возможность создать программу — надо себе отдавать отчет, что нет сил для ее осуществления. Ведь для свержения большевизма если не формально, то фактически объединены усилия всех — от с[оциал]-р[еволюционеров] до крайне правых, но и при этих условиях большевики оказываются сильнее…

Остается другой путь: путь единого народного фронта, единой национальной работы, общего творчества. Это не значит идти в Смольный с поклоном…

И так, что же завтра? Продолжение бесцельной, бессмысленной и по существу авантюристической попытки вырвать власть? Или работа совместно с народом, посильные попытки помочь ему справиться со стоящими перед Россией трудностями, соединенные с мирной борьбой за вечные политические принципы, за истинно демократические начала управления страной!

Правда, второй путь требует значительного самоотречения и самопожертвования… Но путь лояльной оппозиции нынешней советской власти — единственно возможный и правильный для всех социалистических и истинно демократических партий…» [ref]Орлов И.В. Два пути перед ними // Исторический архив, 1997, № 4, C. 77-80[/ref]

petrograd-2

Вскоре после Октября появились уже первые признаки тех тенденций, которые в условиях гражданской войны и экономической разрухи получат более полное развитие: отчуждение занятых на производстве рабочих от Советов: концентрация власти в исполкомах Советов за счет собраний депутатов; централизация власти в центре за счет местной власти. Но такое развитие не вытекало из заранее составленного плана или из каких-то тенденций, присущих большевизму. Еще в январе 1918 г. конференция фабрично-заводских комитетов обсуждала конфликты между рабочими и их фабрично-заводскими комитетами и между этими комитетами и их же центральным органом. Эти конфликты возникали на основе экономического кризиса, в обстановке острой нехватки сырья и топлива и поспешной демобилизации военного производства, продиктованной необходимостью организовать обмен с крестьянами. Те же условия лежали и в основе конфликтов между рабочими и Советами. Гражданская война, вступившая в интенсивную фазу летом 1918 г., только усугубила эти тенденции.

Все делегаты конференции фабрично-заводских комитетов в январе 1918 г. были горячими сторонниками рабочего контроля. Тем не менее они признали необходимость подчинения своих комитетов центральным экономическим властям. Этого требовал экономический кризис. Те же централизующие тенденции можно было наблюдать в организации Продовольственной управы и Красной армии, которые в первое время подчинялись районным Советам.

Рабочие-большевики понимали опасность такой централизации власти. Но они понимали и ее необходимость в существовавшей чрезвычайной ситуации. Вспомним, как отвечал председатель конференции фабрично-заводских комитетов, рабочий-большевик, на предложенную анархистами поправку к инструкции о совнархозах. По этой поправке фабрично-заводские комитеты подчинялись бы распоряжениям совнархозов при условии, что они не противоречат интересам рабочего класса:

«В свое время, когда рассматривалась инструкция, там есть соответствующий пункт — мы хотели вставить именно эту оговорку. Мы об этом думали. Но, однако, в устав этого не вставили полагая, что С.Н.Х., который мы же организуем, не пойдет против нас, потому что он не есть орган бюрократически построенный, сверху назначенный, а есть орган, нами же выбранный, орган, который мы можем отозвать, составленный из людей, которых мы можем отстранить от их дел, орган, который перед нами постоянно отвечает за малейшее свое действие.

Не забывайте, что С.Н.Х. по своему составу есть орган классовый, основанный на классе пролетариата и трудового беднейшего крестьянства, и нам кажется, что вряд ли придется такой оговоркой выражать против них какое-либо недоверие. Если сразу отнестись с таким недоверием, то вряд ли вообще эти органы смогут правильно функционировать. Они лишь тогда смогут сделать благо для всего рабочего класса и страны, спасти нас от той гибели, в которую заведена вся наша промышленность и страна, если будет полнейший их контакт и сотрудничество между этими органами, нашими же классовыми и низшими.

И я думаю, что такую поправку мог внести только анархист, который вообще отрицает всякие верхи и совершенно им не доверяет Мы же, пролетариат, исходя из принципов демократической централизации, строим эти верхи на принципе полнейшего демократизма, вводя возможность отвода их в любое время. Нам кажется, что не приходится делать такой оговорки, потому что тем самым мы уже вносим недоверие, пока эти органы только устраиваются. Сейчас в петроградском масштабе С.Н.Х. действует лишь только одну неделю, и уже сейчас высказывать ему недоверие, я думаю, было бы преждевременно.

Не забывайте, товарищи, что мы имеем полную возможность на всякой следующей конференции наш устав дополнить и исправить. Если уже действительно эти органы так разойдутся с массами, то, конечно, эту поправку придется ввести. Мало того, придется свергнуть эти органы и, может быть, произвести новую революцию. Но нам кажется, что пока Совет народных комиссаров — наш совет, основанные им учреждения идут вполне совместно нога в ногу» [ref]Первая конференция рабочих… С. 323-324.[/ref].

Бельгийский анархист Виктор Серж, приехавший в Петроград в 1919 г. и полностью принявший Советскую власть (позже, в 1920-е гг. он участвовал в антисталинской оппозиции), занял аналогичную позицию, разобравшись в обстановке. В статье, написанной в 1920 г. для товарищей-анархистов на Западе, он писал: «Таким образом, революция развивается согласно жестким законам, последствия которых не подлежат обсуждению. Мы должны им сопротивляться и изменять в пределах наших сил, и наша критика будет полезной. Но при этом мы не должны упускать из виду, что мы часто имеем дело с неизменными необходимостями — что это является вопросам внутренней логики всех революций и что поэтому было бы абсурдно возложить вину за конкретные факты (как бы они ни были прискорбными) на стремления группы людей, на доктрину или на партию. Революцию не формируют люди, доктрины, партии; их формирует революция. Только тем, кто подчиняется ее необходимостям, дается видимость стоять над событиями. Это наверно объясняет, почему анархистов, не умеющих приспособиться к новым условиям, часто уносит ураган, и они погибают; а марксисты, более благоразумные реалисты, мужественно адаптировались к текущим потребностям. Их ветхая заслуга, что они при этом не теряют из виду окончательной цехи.

Подавление так называемых свобод; диктатура, подкрепленная при необходимости террором; создание армии; централизация для военных нужд промышленности, снабжения продовольствием, администрации (откуда государственный контроль и бюрократия); и. наконец, диктатура партии. В такой страшной цепи необходимостей нет ни одного звена, строго не обусловленного предыдущим и не обусловливающего в свою очередь следующего».

Серж при этом ясно понимал, что такая власть, как бы она ни была оправдана целью спасения революции, создает заинтересованность в своем сохранении и после того, как угроза революции прошла. На это он отвечал призывом к бдительности и выражал надежду, что в более развитых странах революционная борьба не будет столь тяжелой и протяженной, как в России, уже разрушенной мировой войной, особенно если эти революции смогут опираться на революционную власть в России. Но при этом Серж сознавал, что в борьбе против бюрократической власти в России «коммунистам возможно придется прибегать к глубоко революционной деятельности, которая будет долгой и тяжелой» [ref]Serge V. Revolution in Danger. Writing from Russia. 1919-1921. Chicago, Haymarket, 1920. P. 142-143, 150.[/ref].

Если мы привели слова Сержа, то лишь потому, что до своего приезда в Россию он не примыкал ни к большевизму, ни даже к марксизму. Его поддержку Советской власти нельзя приписывать идеологии большевизма. Если не все большевики разделяли его анархистскую чуткость к опасностям авторитарных мер Советской власти, то это надо приписывать не какой-то идеологии, а варварскому наследству царской власти и влиянию бедного, преобладающе крестьянского общества, едва вышедшего из крепостничества и беспрецедентной империалистической бойни.

Но самым решающим фактором в авторитарном развитии Советской власти, несомненно, было распыление рабочего класса после Октябрьской революции. Это произошло с удивительной скоростью уже в первые месяцы Советской власти. Выборгский район, сердце рабочего движения всей страны, еще до весны 1918 г. исчез как промышленный центр. А остаток рабочего класса, еще занятый в промышленном производстве, отходил от политической жизни под воздействием тяжелого материального положения. В течение четверти века до революции рабочий класс был авангардом борьбы за демократию в России. Вскоре после Октября он перестал существовать как самостоятельная политическая сила. Большевистская партия представляла себя политической организацией рабочего класса. Она на самом деде объединяла в своих рядах лучшие силы рабочего класса. Но партия не могла заменить класс, как активную общественную силу, способную обеспечивать эффективный контроль над властью, которую она сама же вызвала к жизни.

Столь желанный российскими рабочими подъем революционной борьбы на Западе имел место в 1918-1921 гг. и сыграл важную, может быть и решающую роль в победе революции в России, поскольку он ограничивал масштаб иностранной интервенции [ref]Чемберлен пишет: «На мирных переговорах в Париже государственные деятели сидели на тонком слое твердой почвы, под которой бурлили вулканические силы социальных потрясений… Поэтому была одна абсолютно убедительная причина, почему союзные державы не смогли оправдать надежды Белых русских и послать больше войск: не было в их распоряжении больше надежных войск. Общее мнение ведущих политических лидеров и солдат было такое, что любая попытка отправить большее число солдат в Россию по всей вероятности закончилось бы мятежом». А мятежи были, в том числе, и среди французских, и канадских войск (Chamberlin W.H. Op. cit., vol. 2. p.152). В разгар забастовочной волны, захлестнувшей Великобританию зимой 1918-1919 гг., когда над мэрией города Глазго развевалось красное знамя, Ллойд Джордж, выступая на Парижской мирной конференции, заявил, что «если бы Британия начала военные действия против большевиков, то сама Британия стала бы большевистской, и у нас был бы Совет в Лондоне». (Braunthal J. History of the international, 1864-1914. Vol. 2, New-York, 1961. P. 184).[/ref]. Но все революции, кроме российской, был отбиты силами буржуазии. И, как сами большевики понимали, в условиях изолированности от революций в более развитых странах шансы успешного развития социализма в России были весьма ограничены.

Дэвид Мандель — Канадский историк и профсоюзный активист, исследователь российского рабочего движения.

Рубрика: История, Наука, Статьи | Оставить комментарий

Пикетируя повседневность

«Тихий пикет» – недавняя инициатива Дарьи Серенко, балансирующая на грани художественной интервенции и протестной акции. Каждый день девушка садится в городской транспорт (чаще всего в метро) с новым плакатом, на котором присутствует обширное текстовое сообщение, его цель – приглашение к беседе. Так Дарья исследует само пространство коммуникации: расстояние между плакатом и реципиентом и то, как потенциальные участники диалога преодолевают это расстояние. Всего было сделано 54 плаката, израсходовано 6 маркеров, произошла прямая вербальная коммуникация с 93 людьми. Марина Симакова поговорила с Дарьей об истории акции и ее эффектах.

serenko_2

Расскажи, как и при каких обстоятельствах тебе пришла в голову идея акции. Что послужило поводом?

Акция растет из нескольких поводов. С одной стороны, это арест Ильдара Дадина, с другой – наша история с художницами передвижной выставки {НЕ МИР}, когда нас задержали за то, что мы несли по улице различные художественные работы. Я довольно давно размышляла об одиночном пикете, у меня была мечта устроить обычный пикет с плакатом на уровне груди, который бы напоминал нечто вроде рубрики в детских энциклопедиях «А знаете ли вы, что…». Но в итоге в моей голове произошло своего рода переформатирование самого принципа, изменилось понимание того, что такое пикет.

И что определило его формат?

Я ехала в метро после закрытия выставки художников {НЕ МИР}, захватив на память небольшой постер движения «Огни Эйрены». На нем была изображена известная фотография Джона Леннона и Йоко Оно с их акции «In Bed for Peace», а рядом с ней – современная фотография, на которой похожие по типажу люди лежали примерно в таких же позах. Я везла постер развернутым, чтобы он не помялся, и заметила, что в вагоне все на него смотрят. Тут меня осенило, что это идеальная форма коммуникации, совершенно ненавязчивая.

Почему ты решила делать это одна, без товарищей? Ты звала кого-то еще?

Я сразу сказала, что формат открытый. Две девушки присоединились, но каждая меняет формат под себя. Одна из девушек, Саша, присоединилась около десяти дней назад, она крепит плакат к рюкзаку, он получается более статичным, и она неделю катается с одним плакатом. Зато он обычно распечатан и на нем присутствует ссылка. Вторая девушка, Валерия, тоже теперь ездит с тихим пикетом: он написала мне, спросив разрешения, и я, конечно же, согласилась. Я прошу девушек по возможности делиться фотографиями своих плакатов и рассказами о происходящем. Я ни в коем случае не хочу, чтобы моя акция была похожа на манифестацию вроде «Я, художница акционистка, еду просвещать людей». Это не так. Хотя проект позиционирую как просветительский.

Выходит, что твоя акция может приобрести вирусный характер?

Сложно говорить о вирусе, имея в наличии только трех девушек. Но данный формат действительно сетевой, простой и удобоваримый. Он работает и без меня.

Как осуществляется документация?

В Контакте и в Фейсбуке, и еще немножко в Инстаграме. В Контакте у меня маленький паблик, а в Фейсбуке я каждый день или вечер, когда есть свободная минута, выкладываю на своей личной странице текстовый отчет. Я пытаюсь описать ситуации, диалоги, поведение – и свое, и людей с которыми я общаюсь. Также я выкладываю фотографии плакатов.

serenko_3

А за тобой кто-то наблюдает? Фотографирует?

Да, постоянно. Украдкой, очень вежливо, а если фотографируют в упор, то всегда спрашивают разрешения. Вообще, я привыкла мыслить свою акцию как ленту. А сегодня мне написали, наверное, человек двести, все спрашивают, а что это за акция такая. Они не следили за историей акции, а мне уже сложно ее помыслить иначе и быстро все разъяснить, ведь какие-то вещи были импровизацией, а потом закрепились, формат акции менялся.

И как он менялся?

Сначала планировалось, что я готовлю плакат рано утром или накануне вечером, сутки езжу с ним, а на следующий день делаю новый. Я не предполагала последующего вмешательства в плакат. А потом я почувствовала необходимость менять его в зависимости от реакции, что-то дописывать и дорисовывать, что-то пояснять на обратной стороне. Сначала плакаты были односторонними, потом стали двусторонними, а потом я стала делать несколько нарративов внутри плаката. Один из моих случайных собеседников, выслушав, зачем я все это делаю, сказал: «А, я понял! Вы делаете социальную азбуку!». Да, и так тоже можно сказать, и поэтому у меня появился формат азбуки, я хочу собрать весь алфавит. Вчера я ездила с буквой Г – Гомосексуальность, сегодня была буква Ш – Шовинизм. Есть еще и сюжетная линия, когда я пишу на плакате стихи, которые могут быть связаны с повесткой плаката на его обратной стороне, а могут быть и не связаны. Например, я катаюсь с текстами поэтов Лианозовской школы, стихами Всеоволода Некрасова или Игоря Холина, и рассказываю людям о поэзии. И когда люди спрашивают у меня: «Вы что, считаете это стихами?», то я говорю: «Ну да, конечно!». Бывает, что текст плаката устроен как диалог. Есть некий вопрошающий, есть отвечающий. Был плакат-тантамареска с вырезанными глазами и ртом, там я писала о социальном положении женщин. Здесь аллегория проста: плакат можно приложить почти к любому лицу. Но, на самом деле, каждый плакат получается непохожим на другие. Последние дни я сшиваю листы ниткой (я использую листы А3, которые соединяю в один большой лист), потому что у меня кончился скотч. Это отличный способ репрезентации плаката, потому что пока я его сшиваю, я могу его переворачивать и при этом оставаться сосредоточенной на каком-то деле. Иногда я еще на старый плакат пришиваю новый, это плакат-палимпсест, и один просвечивает сквозь другой. Так плакаты образуют странные спайки и склейки. У меня теперь всегда ворох плакатов с собой в сумке. Если я вижу, что человек как-то реагирует на плакат в моей руке, и понимаю, что хочу сообщить ему что-то, то достаю еще один плакат и начинаю пришивать его к предыдущему. Когда я ехала с плакатом «Так наше государство шьет очередное дело очередного политзаключенного», то я шила его, как могла – в несколько рядов, грубыми стежками. Кстати, азбучные плакаты я постфактум сшиваю в один блокнот, чтобы его можно было потом листать.

serenko_6

А как ты придумываешь текст для плаката? Ты эксплуатируешь некий информационный повод?

С этим тоже все неустойчиво. На первое мая я делала тематический плакат, а после после акции Павленского (художник привел в суд секс-работниц – прим. редакции) я делала плакат о проституции. Но есть и проблемы, которые мне просто важно осветить, потому что я позиционирую, пусть полуиронично-полусерьезно, «Тихий пикет» как проект просветительский. Хотя случается, что я вижу акцию как своего рода «монстрацию» – еду в метро, смотрю на людей и думаю, что мне хочется их как-то развеселить.

Кроме того, что этот проект просветительский, как ты его для себя определяешь? Как серию художественных политических акций или как гражданскую инициативу?

Я вижу его как продолжение своей поэтической практики. В поэзии, которой я занимаюсь, я долгое время пыталась выйти на какой-то интерактив, брала реди-мейды и вставляла их в стихи. Мне кажется, этот опыт повлиял на «Тихий пикет». Я не говорю, что «Пикет» – это чисто поэтическая практика, но благодаря поэзии у самого плаката появляется больше возможностей для коммуникации. И тот момент, который я не могу отследить в поэзии, а именно момент чтения (имеется в виду читатель и его взаимодействие с поэтическим текстом – прим. редакции), то здесь я могу наблюдать за этим процессом – я вижу, как глаза человека бегут по тексту, и при этом у него есть возможность ко мне обратиться, а я наблюдаю за тем, как работают его интерпретационнные механизмы, и могу на них влиять. «Тихий пикет» происходит в этом зазоре, в расстоянии между человеком и плакатом.

А в направлении городских исследований ты не думала? Ведь твоя акция есть не что иное, как интервенция в одно из важнейших городских инфраструктурных пространств, которая позволяет нащупать определенные проблемы, изучить поведение пассажиров, поработать с коммуникацией и т.д.

На этом поле я как исследовательница могу оказаться недостаточно компетентной. Все, что я делаю, я стараюсь фиксировать, и, возможно, по итогам акции я напишу статью или эссе. Пока я не делаю никаких выводов, и мое исследование представляет собой сбор информации и опыт диалогов на острые, болезненные для многих темы.

В твоей акции имеется довольно выпуклое противоречие. С одной стороны, она претендует на некоторую интимность, вызывает человека из толпы на частный разговор, приглашает его к приватной политизированной дискуссии. С другой стороны, она предельно публична и открыта к множественным встречным высказыванием. Можешь это как-то прокомментировать?

Я не вижу здесь противоречия. Дело в том, что главный участник моей акции – это тот человек, который решился на ответную коммуникацию. Он хозяин положения, не я. Он сам определяет свои границы: он может подойти ко мне и шепнуть что-то на ухо, а может кричать с удаленной части вагона, понимая, что его слышат все, и позволяя другим людям вмешиваться. Бывало и так, что человек просил меня выйти с ним из вагона и поговорить: в таком случае, я послушно иду с ним и разговариваю.

serenko3

Если сместить акценты с самой акции на ее субъекта, то есть на тебя, то можно увидеть еще одну проблему. На первый взгляд, ты в этой акции кажешься наивным ангелом, который, потупив взор, безмолвно, но настырно транслирует свое воззвание людям. Ты бросаешь себя на растерзание рассерженным и усталым пассажирам метро, будучи готовой к любой реакции. В этом чувствуется определенная жертвенность, вызывающая ассоциации чуть ли не со святыми апостолами. Вместе с тем, на тебя можно смотреть и иначе – как на художника, работающего в ситуации после ситуационизма и рационально использующего эту временную дистанцию. Так ты защищена от человека из толпы теорией и позицией, которые нашли свое место на плакате, в то время как твоему потенциальному собеседнику, т.н. «обывателю», просто нечего тебе противопоставить. Выходит, ты изначально обладаешь некоторой властью.

Во-первых, мой образ кроткого безмолвного ангела – это неправда, он сконструирован одной из моих фотографий, которая приобрела большую популярность. Обычно я выгляжу иначе. Во-вторых, да, у меня есть культурный бэкграунд, знание о манипулятивных механизмах, наличие готовых аргументов – это все никуда не девается, но, тем не менее, я в процессе коммуникации ощущаю себя обезоруженной и обнаженной. Реплики людей и их жизненный опыт, ситуации, на которые они ссылаются, часто ставят меня в тупик. Случается, что мне нечего сказать с готовых позиций.

Ты же предполагала, что этот опыт должен тебя как-то изменить, поставить новые вопросы, может быть, даже заставить пережить некоторую метанойю. Или нет?

Я пока не успеваю отслеживать, что происходит со мной. Но будучи женщиной и феминисткой, я задумываюсь о собственной женской субъектности (и объектности). И плакат – это удивительная инстанция. Когда я транслирую фемповестку с помощью плаката (а делаю я это довольно часто), то оказываюсь одновременно и субъектом, автором плаката, и его объектом. Когда я вступаю в диалог на эту тему, я должна выступать в качестве субъекта. Так я балансирую между этими точками, как маятник, и это на меня влияет. Конечно, я знала об опытах художников, чье тело, в том числе социальное, приобретает жертвенный характер. Но передо мной в первую очередь стояла задача культурной работницы: я действительно хотела и хочу рассказывать людям об определенных фактах, мне обидно, что об этих фактах умалчивается, многие не имеют к ним доступа и пр.

А почему люди должны верить тому, что ты им говоришь? Чем подкрепляется легитимность твоего слова о факте? Ты апеллируешь к статусу культурной работницы?

Раз у меня энциклопедический формат, то я обращаюсь к источникам. У меня на плакате можно заметить ссылку. Часто мы с людьми начинаем что-то гуглить, люди проверяют информацию в интернете. Я же понимаю, что инфополе бесконечно, и люди в силу разных обстоятельств зачастую имеют дело лишь с одним фрагментом этого поля. Я предлагаю им альтернативу.

serenko_plakat

Акция идет уже пять недель, и тебе наверняка удалось собрать самую невероятную фактуру. Можешь рассказать о самых запоминающихся, неожиданных или важных для тебя происшествиях во время пикета? Сформулирую свой вопрос еще более открыто: расскажи о том, о чем бы тебе хотелось рассказать.

Например, одна пожилая женщина прочитала мой плакат о политзаключенных, сказал мне спасибо, мы сидели напротив друг друга в метро, и она стала рассказывать о своей жизни. Она оказалась медицинской работницей, восстанавливающей спортсменов после травм. На обороте моего плаката был старый плакат, первоймайский, на котором было написано «Спасибо за ваш труд». И тогда она попросила выйти с ней из метро и предложила отблагодарить меня своим трудом – посмотреть мою спину, позвоночник.

А как долго ты планируешь продолжать акцию?

Год. У меня есть материальная мечта, чтобы однажды я нашла такую формулировку, такую интерактивную возможность, чтобы человеку при мне захотелось сделать ответный плакат – как творческий акт, как высказывание, как акт презрения ко мне или наоборот – желание выразить согласие или несогласие.

Рубрика: Культура, Статьи | Оставить комментарий

Быть рабочим не стыдно

Чуть больше года понадобилось вокально-инструментальному ансамблю имени первого русского переводчика «Интернационала», чтобы закончить работу над вторым своим диском. Автор этой статьи завершал рецензию на дебютный альбом группы следующими словами: «Будет ли следующий диск еще более фольклорным или, напротив, усилится роковая составляющая?… В любом случае группу ожидает синдром «второго альбома», и от того, как он будет разрешен, будет зависеть будущее «Аркадия Коца»».

Ответ упакованный в красочный диджипак, оформленный Николаем Олейниковым и содержащий весьма познавательный буклет с текстами, доступен на концертах группы и на их сайте. Самое время посмотреть, что получилось у группы, а что нет.

Само название альбома задает высокую планку. Не то, чтобы «Коцы» были первыми, кто в постсоветской музыке пытается раскрыть тему рабочего класса, но мало кому удалось это сделать удачно. На память приходят исполненные в манере недошансона песни о «простом председателе профкома» и субкультурные боевики от известного Oi-коллектива «Бригадир». Группе «Аркадий Коц» удалось выйти за рамки выше указанных альтернатив и записать наверно самый ангажированный альбом. Во многом это произошло благодаря участию в его создании профсоюзных активистов Конфедерации Труда России.

ArkKoc2Некоторые рецензенты успели задаться вопросом, есть ли сам класс, который должен воспринять «Музыку для рабочего класса» как свою собственную. В качестве индульгенции вспомнили о том, что самые именитые мэтры рок-музыки не стеснялись петь про «Девушку с фабрики». Почему бы и на родных просторах не быть чудикам, которые поют песни про/для рабочих, а не какую-нибудь харумамбуру?

Фигура рабоче(й)го практически отсутствует в массовом искусстве. Нет сериалов, нет полнометражных фильмов (за исключением «За Маркса» Светланы Басковой, который, остался в нише авторского кино), нет песен, нет ток-шоу. В лучшем случае люди труда существуют, как общий фон для истории очередного атланта средней полосы. Безголосая неразличимая масса, чьи мысли, страдания и радости остаются вне истории.

Единственным исключением из этого правила становится экстраординарный случай взламывающий обыденность. Таким случаем может стать ужасная катастрофа, как это произошло на шахте «Северная», где в метановой вспышке погибли 30 шахтеров, или попытка нарушить политический или социально-экономический статус-кво, когда те, кто был никем, вдруг обретают силу голоса и становятся движущей силой истории. Именно таким моментам и посвящен альбом Группы «Аркадий Коц».

ArkKoc3Коцы подходят к своему творчеству с позиций исторического материализма. Персонажи их песен — это не только герои давно минувших дней (вроде легендарного Генерала Лудда или рабочих Парижа XIX века, воспетых Жюлем Жуи), но и истории, тесно связанные с сегодняшним днем. Землекопы и разнорабочие, чьи услуги предлагают распечатанные на принтере и украшающие остановки и подъезды объявления, так же, как и их французские предшественники, должны и могут «потребовать за труды». Депутаты, заседающие в ГосДуме, Конгрессе США или Европарламенте, и подчас даже именующие себя социалистами, заслуживают пинка. И конечно те, кто стреляют в рабочих в Жанаозене или на шахте Сипхумелеле, непременно будут гореть в аду!

В музыкальном плане группа, по-видимому, тоже самоопределилась. Музыкальную основу составляет старый добрый ска-панк. Этот выбор сложно назвать особенно оригинальным или интересным, но у него есть и очевидные преимущества. Даже если вы не большой поклонник 2-tone, вы скорей всего не останетесь спокойным во время живого выступления, особенно если оно будет усилено духовой секцией — ноги сами заставят вас скакать.

Однако самые интересные моменты на диске как раз связаны с композициями, на которых группа смешивает жанры или вовсе уходить от шаблона ска-панка. Первая в этом ряду – «16 тонн», не столь прямолинейная по содержанию и прекрасно аранжированная, она является одной из лучших песен альбома. Не менее интересна открывающая диск композиция «Быть рабочим не стыдно», молодецкий панк-рок неожиданно сменяется в ней новоорлеанским джазом — другого примера такого микса жанров сложно припомнить. Усиленная духовой секцией переводная кавер-версия песни хардкор-банды Prayers For Atheists «Guns Up» также звучит не хуже оригинала.

ArkKoc1Отдельно стоит отметить баллады в исполнении Анны Петрович. Они не только расширяют музыкальную палитру альбома, но и усиливают гендерный аспект борьбы за трудовые права. Героем рабочего класса оказывается не только и не столько мужчина-землекоп, но и женщина-швея, причем не только героем страдающим, но борющимся и побеждающим. Последнее утверждение следует из финальной композиции, исполненной а-капелла в лучших традиция британских анархисток из Chumbawamba.

Несомненным упущением альбома является отсутствие в трек-листе, песни «С кем ты заодно» с предыдущего альбома «Давай Займемся политической борьбой». Эта композиция концептуально ближе новому альбому «Коцев» и уже получила признание среди профсоюзных и рабочих активистов. Если у группы не было возможности перезаписать ее, то имело смысл включить в качестве бонус-трека.

Второй альбом «Коцев» зримо и весомо показал, что на не слишком богатой отечественной почве политически ангажированных команд есть достойный образец. Этот альбом не только качественно записан и достойно оформлен, но и умело сочетает классовое содержание с весьма разнообразной музыкальной формой. Короче говоря, слушайте классово верную музыку — «Музыку для рабочего класса».

Рубрика: Культура, Право на труд, Статьи | Оставить комментарий

Почему нас интересует советское?

12717856_1253237521357753_5108132236450194677_n

«История – предмет конструкции, место которой – не пустое и гомогенное время, а время, наполненное «актуальным настоящим». Так, для Робеспьера Древний Рим был прошлое, заряженное актуальным настоящим, прошлое, которое он вырывал из исторического континуума. Французская революция понимала себя как возвращение Рима. Она цитировала Древний Рим так же, как мода цитирует одеяния прошлого. У моды чутье на актуальность, где бы та ни пряталась в гуще былого. Мода — тигриный прыжок в прошлое. Только он происходит на арене, на которой распоряжается господствующий класс. Тот же прыжок под вольным небом истории – прыжок диалектический, как и понимал революцию Маркс».

Вальтер Беньямин, «О понимании истории»

В качестве эпиграфа к своему сегодняшнему докладу я выбрал эту длинную цитату из Беньямина, потому что в ней обозначены два важных для моих дальнейших рассуждений момента. Первое – история всегда связана с настоящим, и второе – история является полем битвы. Переопределение, переосмысление и присвоение истории – это важнейший фактор политической борьбы в текущий момент. Именно в этом ракурсе мне бы хотелось задаться вопросом «Почему нас интересует советское?» и попытаться предложить на него ответ. Хотя, наверное, правильнее было бы сформулировать вопрос иначе: «Чем объясняется сегодняшний интерес к советскому?». Я бы не хотел повторять уже многократно озвученные в материалах к проекту «Понятия о советском в ЦА» мотивы нашего собственного обращения к теме советского. Если использовать психоаналитический язык, то эти наши мотивации – это своего рода рационализация нашего интереса к советскому. Мне бы хотелось занять метапозицию аналитика и осмыслить наш (Штаба), и не только наш, интерес к советскому как некий симптом текущего момента или, говоря беньяминовским языком, – «актуального настоящего».

Для начала мне бы хотелось показать, что наш интерес к советскому не является субкультурным или идиоматическим. Я сделаю краткий обзор того, каким образом происходит обращение к теме советского, а шире – к опыту реального социализма в разных областях, например, в искусстве и социально-гуманитарных науках.

Критическая ревизия советского

За последние несколько лет можно выделить ряд крупных международных выставок, программно обращавшихся к опыту бывшего социалистического блока. Это, в первую очередь, выставка художников из бывших социалистических стран «Остальгия» (2011) в нью-йоркском Новом музее. В центре внимания выставки была память о социалистическом опыте и, в первую очередь, – об утопическом, связанном с социалистическим проектом. Первая триеннале «Бергенская ассамблея» (2013), которую курировали Екатерина Деготь и Давид Рифф, называлась «Понедельник начинается в субботу» и также обращалась к опыту позднего социализма и его утопическим интенциям. Сегодняшний разговор о советском в искусстве это, условно говоря, не кабаковский «Туалет» (1992), не разговор о травме, о подавлении тоталитарной системой «маленького человека», а напротив, – радикальное переосмысление этой «тоталитарной системы» и запрашивание в ней некоего утопического содержания.

И еще один пример: в апреле я был в Нью-Йорке, где в Музее современного искусства (MOMA) проходила выставка «Латин Америка ин Констракшн» (Latin America in Construction). Это выставка обращалась не к советскому и не к опыту социализма, а к альтернативному, нерыночному опыту развития третьего мира. Выставка была посвящена архитектуре Латинской Америки 50-80-х годов и ведущей роли государства в строительстве крупных общественных объектов – промышленности, университетов, социального жилья, а также существенной утопической составляющей этого строительно-архитектурного бума. Можно сказать, что интерес к советскому сегодня вписывается в поиск альтернатив доминирующему, но все глубже погружающемуся в кризис, социально-экономическому порядку.

Если говорить о науке, то и там можно отметить довольно активный интерес к советскому. Например, постоянно проходят конференции и симпозиумы, связанные с исследованиями советского. Только в течение нескольких месяцев этого года Оксана и я приняли участие в четырёх событиях в разных городах, – в Москве, Екатеринбурге, Беркли, которые так или иначе были посвящены советскому. Конференция в Беркли называлась «Эстетика коминтерна», а ее цель организаторы сформулировали следующим образом: «Составить альтернативное картирование (mapping) мировой культуры, децентрализующее Запад и уделяющее особое внимание культурным влияниям и связям, генерировавшимся странами т. н. “реального социализма”». Мы снова можем обратить внимание на запрос альтернативы, иного взгляда, содержащегося в советском и который, возможно, до этого оставался незамеченным.

В постсоветском искусствоведении, прогрессивном я имею в виду, тема советского существовала только в двух легитимных ипостасях – «русский авангард», с ограниченным набором имен – Родченко, Степанова, ЛЕФ, и неофициальное искусство 60-80-х. Все остальное достойным серьезного внимания не считалось. В последние лет пять ситуация серьезно меняется. Растёт интерес к реализму, который как исследовательская тема был маргинализирован и к позднесоветскому модернизму, в первую очередь архитектурному. Расширяется не только набор исследовательских интересов, но и происходит серьезное переосмысление того же авангарда и неофициального искусства. «Авангард, остановленный на бегу» – искренние устремления художников, прерванные властью, явившей себя во всей своей сущности, – такого рода оценки, некогда бывшие непреложными, сегодня подвергаются серьёзной ревизии, так же как и нонконформизм неофициальных художников, в особенности 80-х годов. Фокус смещается в сторону выявления советскости нонконформистского советского искусства.

Интересно, что интерес к реализму и позднесоветскому модернизму в первую очередь формируется на Западе, а уже потом отзывается эхом у нас. Хороший пример – выставка советского модернизма в Венском центре архитектуры (2013). Улан Джапаров, бишкекский архитектор, помогавший организаторам с поиском объектов для выставки в Бишкеке, делился своими впечатлениями: «Боже мой, мы никогда не знали, что русский драмтеатр – это здание, которое заслуживает внимания». Интерес к советскому и определённые акценты в этом интересе зачастую задаются извне, Другим, и только затем подхватываются в постсоветской среде.

Интерес к советскому можно обозначить как симптом кризиса того консенсуса, который Жижек называет «браком либеральной демократии и свободного рынка», а Фукуяма определил как «конец истории». Этот консенсус пребывает в кризисе с 2007 года. Я не думаю, что, тезис о том, что мы переживаем кризис, требует какого-то эмпирического обоснования. Достаточно обратиться к любой новостной ленте: ситуация в Греции, «Арабская весна», движение «Оккупай», протесты в Фергюсоне и Балтиморе в США и т. д., не говоря уже о том, что происходит на постсоветском пространстве.

Кризис критичен, «кризис» и «критика» – однокоренные слова. Необходимость в критике, т. е. выявлении скрытых механизмов внешне благополучной и нормально функционирующей системы, в условиях кризиса отпадает. Критика становится имманентной самому объекту критики. Гораздо более актуальным становится запрос на поиск альтернатив той ситуации, в которой мы находимся. Спрос на альтернативы способствует ревизии опытов 20 века, переоценке, возвращению к архиву, к тому, что казалось уже давно разложено по полочкам, и с чем можно было бы распрощаться. К советскому возникает интерес, возможно, формулируемый на бессознательно-обывательском уровне – «А может мы что-то пропустили в этом опыте? Надо к нему вернуться».

Советское как незавершенный проект

В 1980-м году Хабермас прочитал свой известный доклад «Модерн – незавершённый проект». Мне кажется, что сегодня этот взгляд, возможно, обретает большую актуальность и гораздо точнее описывает текущий момент, чем в 1980-м. Модерн, казавшийся нам завершённым, перешедшим в постмодерн, или в экономическом смысле, в неолиберальную модель капитализма, оказывается незавершённым, оказывается открытым для нас и открытым для исследования и ревизии, и ревизия эта может быть разной, она осуществляется разными способами, от политически нейтральной археологии до эксплицитно политически заряженного вопрошания.

В качестве примера такого политически заряженного вопрошания советского мне бы хотелось рассмотреть книжку американской теоретикесы Джоди Дин «Коммунистический горизонт». «Коммунистический горизонт» – это теоретический и политический манифест. Цель Дин – вернуть «коммунизм» в качестве названия проекта будущего в политический и теоретический оборот. Горизонт – это метафора, позволяющая нам определить своё местоположение в пространстве, соответственно, «коммунистический горизонт» – это метафора, позволяющая нам достаточно точно определить свои политические координаты как в отношении политического проекта будущего, так и в отношении к прошлому.

Первая глава «Коммунистического горизонта» называется «Наши Советы». Для Дин очевидно, что сегодня никакой разговор о коммунизме, о революции невозможен без обсуждения советского опыта и шире – опыта реального социализма. Дин обращается в первую очередь к американской аудитории, поэтому она обсуждает даже не советское, а его репрезентацию в американской культуре, в которой коммунизм и советское синонимичны. Если ты говоришь о коммунизме или о коммунистах, значит, ты говоришь о советах и Советском Союзе.

Этот знак равенства между советским социализмом и коммунизмом лежит в основе главного исторического аргумента либералов – аргумента о завершенности коммунизма как политического проекта. В либеральном представлении выстраивается непротиворечивая последовательность событий «Революция – Советский Союз – Сталин – Гулаг – Крах». Конец Советского Союза ознаменовал собой и конец коммунизма. Дин оппонирует этой либеральной логике на двух уровнях, историографическом и философском. Дин, например, обращает внимание на то, что сталинский СССР, ставший символом и советского, и коммунистического, и США были ближайшими союзниками. Ни в один другой период советской истории США и СССР не были столь близки, как в предвоенный и военный периоды. Советский опыт необходимо историзировать, указывая на его неоднородность, противоречивость и динамичность.

Философский аргумент Дин базируется на представлении о том, что актуальный социальный порядок отмечен разрывами, трещинами и несовпадениями с самим собой. В условиях кризиса эти разрывы и пробелы становятся особенно очевидными, а желание эти разрывы устранить, преодолеть многократно усиливается. Обращение к историческому опыту освещено именно этим желанием, и поэтому история реального социализма в этой перспективе предстает не как история забытых свершений, а как история незавершенных, возможно, неудачных попыток преодоления этих разрывов, попыток коллективности, солидарности и равенства. История реального социализма по отношению к коммунистическому горизонту – это не история того, что было сделано, это история того, что не было сделано. Это незавершенная история. Дин завершает главу «Наши Советы» призывом к написанию этой незавершенной истории советского. Эта история, в отличие от историографии сформулированной в соответствии с представлениями времен холодной войны, должна быть написана не как история краха, а как история борьбы и солидарности.

Нельзя сказать, что призыв Дин обращён «в никуда», на самом деле нет. Попыток нелиберальных историографий советского уже достаточно много, и это совсем не маргинальные работы. Я не буду на этом подробно останавливаться, но перечислю ряд авторов, которые оспаривают логику и представления о советском, сформированные холодной войной: Т. Мартин, А. Юрчак, С. Бак-Морс, А. Халид. Это все американские авторы, т. е. написаны эти работы с определенной географической и геополитической дистанции. Что касается постсоветского пространства, то нелиберальная историография советского возникает на дистанции временной. Подобный критический взгляд на советское становится возможным только к концу 2000-х, когда производительного возраста достигает поколение людей, у которых не было драматического опыта проживания в Советском Союзе. Это делает для них возможным рассматривать этот опыт отстраненно, но в то же время – в сравнении с их собственным опытом жизни в условиях неолиберального капитализма.

Присвоение советского правыми

Буквально две недели назад мы могли наблюдать активнейшее «творчество масс» в связи с Днем победы – украшение своих автомобилей лозунгами и поздравлениями. Советские символы присутствуют во всех этих украшениях, но особенно интересна картинка, на которой условный человек с серпом и молотом вместо головы совершает сексуальные действия с человеком со свастикой вместо головы, а под картинкой слоган «Можем повторить». Украшения автомобилей подобными изображениями – это не исключительно российская забава, у нас в Кыргызстане тоже было много таких машин в начале мая. Это постсоветская массовая мобилизация памяти о советском. В центре этой мобилизации – Вторая мировая война, но не только. Один из главных тропов этой мобилизации – противостояние с Западом, своеобразный реинактмент холодной войны. Т. е. на постсоветском пространстве мы имеем дело не только с критической ревизией советского, но и с активной апроприацией советского справа; и вести какой-то разговор о советском, вынеся это правое присвоение за скобки, просто невозможно.

Либеральный анализ мобилизации памяти о советском властью сводится к мантрам о «возрождении совка», «тоталитарном мышлении масс» и т. п. Левой обстоятельной критики и анализа практически нет, но есть довольно проницательные публицистические отклики, на которые стоит обратить внимание. Артемий Магун в тексте «Commentary on Russia and Ukraine» (Telos, 11.03.2014) аннексию Крыма Россией (также сопровождающуюся активной мобилизацией памяти о советском) характеризует как правый консервативный ответ России на объективно имеющийся кризис послевоенных Ялтинских соглашений и обещаний западных лидеров Горбачёву в 1989 о нерасширении НАТО. Магун анализирует российскую реакцию на кризис послевоенного миропорядка в терминах теории международных отношений. Путинская политика располагается в логике реализма – геополитического деления зон влияния. Т. е. правый, консервативный поворот в российской внутренней и внешней политике – это в том числе ответ на достаточно недальновидную, да и откровенно имперскую политику США и Евросоюза.

Политика властей в целом находит отклик среди широких масс населения. Все это «творчество масс», описанное выше, – тому подтверждение. Но и оно не лишено своих оснований и логики. В этой связи я бы хотел привести цитату из интервью А. Юрчака радиостанции «Свобода»: «Сейчас в российском обществе существует ощущение, частично сконструированное, воображаемое, а частично верное, что Запад представляет Россию и российский опыт, в том числе опыт войны и всего Советского Союза, как ошибочный исторический опыт. Советское становится репрезентацией нашего, самости некоторой идентичности» («Это будет, пока не кончится», радио «Свобода», 08.05.2015). Дискуссия об идентичности вновь становится актуальной, что также является признаком кризиса. И эта дискуссия активно запрашивает советское.

На что я бы хотел обратить внимание в связи с этим правым присвоением советского как властью, так и на каком-то массовом, низовом уровне, – на то, что это вопрошание в отношении советского абсолютно аполитично. В том смысле, что если для американских либералов советское = коммунизм, то для постсоветских консерваторов, наоборот, никакой связи советского с социализмом и коммунизмом нет. Антизападная риторика и международная политика сегодняшней России, включающая военную агрессию и аннексию Крыма, мотивируется требованием многополярного, или биполярного, во всяком случае, критикой однополярного мира, – но при этом полностью располагается в пространстве геополитики. Вопрошается гегемония США, но из какой позиции? Очевидно, что не из антикапиталистической. По большому счёту, разговор идёт о разделе зон влияния в колониальной имперской логике 19 века. Современным российским режимом оказывается затребовано геополитическое, территориальное, имперское внутри советского, но не политическая идентичность СССР как социалистического государства и как силы, предлагавшей альтернативу капиталистической системе.

Также политического содержания оказывается лишен и запрос советского в каких-то идентитарных поисках. Серп и молот вместо головы никаким образом не представляют коммунизм, это символ советского, которое условно «наше». Исключение политического содержания советского как социалистического и делает возможным правоконсервативное присвоение советского. Неудивительно, что символами этого присвоения становятся имперская Георгиевская ленточка, призванная создать иллюзию континуума между Российской империей и Советским Союзом, и Сталин.

***

Интерес к советскому – очень яркий и показательный симптом кризиса, экономического и социального, который мы переживаем. В советском запрашивается возможная альтернатива, иной сценарий развития общества. В этой перспективе советское выступает одновременно и как архив, и как незавершенный проект. Этот интерес к советскому, а шире – к опыту реального социализма и иным альтернативным сценариям развития, – имеет универсальный характер. Кризис, однако, актуализирует и запрос на советское справа. А это уже специфически постсоветский аспект. Правое присвоение советского лишает советский опыт политического содержания, деисторизирует его, но в то же время бросает постсоветским левым серьезный вызов. Я бы сформулировал этот вызов так: «Как быть левым, как быть коммунистом в постсоветской Средней Азии, и при этом не быть сталинистом и путинистом?». Таким образом, наше вопрошание оказывается в этой зоне напряжения между универсальным, глобальным, и специфическим постсоветским. И оказывается очень важным удерживать эту динамику, – «двуликий Янус» левой политики должен быть обращён одновременно к этим двум сторонам, что делает нашу постсоветскую среднеазиатскую ситуацию наиболее современной, актуальной и важной.

Георгий Мамедов — куратор, теоретик искусства.

Г. Мамедов, О. Шаталова. Квир-коммунизм это этика. — М.: Свобмарксизд, 2016.

Рубрика: История, Культура, Наука, Политика, Статьи | 4 комментария

DiEM25 — манифест демократизации Европы

Вскоре после своего ухода из правительства Варуфакис сформировал общественное движение, главная цель которого «вновь вернуть Европе истинную демократию». По его словам, положение Греции во время кризиса, еще раз подтвердило тот факт, что отношения внутри Евросоюза уже давно перестали быть демократическими. 10 февраля, в Берлине, Варуфакис вместе с хорватским философом и писателем Среко Хорватом представил манифест DiEM25, в котором поставлены задачи достижения демократии внутри ЕС за ближайшие 10 лет.

Открытая Левая публикует перевод полной версии манифеста DiEM25.

diem-logo-1-colour-background

Манифест демократизации Европы

Несмотря на глобальную конкуренцию, миграцию и терроризм, только одна перспектива по-настоящему пугает Европейские державы: Демократия! Они говорят от её имени, но только для того, чтобы подавлять и не допускать её применения на практике. Они поглощают, избегают, искажают, мистифицируют, узурпируют и манипулируют демократией для того, чтобы ослабить её энергию и сковать её возможности.

Власть европейских граждан, власть народа — это ночной кошмар для:

  • Брюссельской бюрократии (и более 10 000 её лоббистов)
  • Ее жестких инспекций и Тройки, которую они составляют вместе с ‘технократами’ из других европейских институций
  • Влиятельной Еврогруппы, статус которой не закреплен ни в одном законе или соглашении
  • Банкиров, фондовых менеджеров и возродившихся олигархов, вечно презрительных к народу и его организованным выражениям
  • Политических партий, обращающихся к либерализму, демократии, свободе и солидарности для того, чтобы, находясь в правительстве, предать их базовые принципы
  • Правительств, которые усиливают еще более жесткое неравенство, вводя обреченные на провал меры жесткой экономии
  • Медиа-магнатов, которые превратили нагнетание страха (паники) в искусство и прекрасный источник власти и прибыли
  • Корпораций, находящихся в сговоре с секретными службами и инвестирующих в распространение этого страха, чтобы, при помощи слежки за гражданами, подчинить общественное мнение своей воле

 

Европейский Союз был безусловным достижением, он объединил европейские народы, говорящие на разных языках и представляющие разные культуры. Доказал возможность создания общей системы прав человека, причем на том континенте, который еще недавно был домом для шовинизма, расизма и варварства. Он мог быть той самой путеводной звездой, которая напоминала бы всем о том, что мир и солидарность могут быть вырваны из пасти многовековых противоречий и ксенофобии.

Увы, сегодня, общая бюрократия и общая валюта вновь разделяют европейские народы, которые начали объединяться, несмотря на разницу между нашими языка и культурами. Союз близоруких политиков, экономически-наивных чиновников и финансово-некомпетентных ‘экспертов’ рабски подчиняется указам финансовых и промышленных конгломератов. Они направляют гордые народы друг против друга. Национализм, экстремизм и расизм снова пробуждаются.

В сердце разобщенного Евросоюза кроется виновная в этом ложь: сугубо политический, непрозрачный процесс принятия решения представляется как «аполитичный», «технический» и «нейтральный». Его предназначение — не допустить того, чтобы европейцы осуществляли демократический контроль над своими доходами, финансами, условиями труда и экологией. Цена этой лжи — не только конец демократии, но и неэффективность экономической политики:

Экономику Еврозоны заставляют маршировать с обрыва строгой конкурентной экономии, что приводит к долговременной рецессии в слабых странах и снижению инвестиций в развитых странах.

Государства-члены Евросоюза отчуждены за пределами Еврозоны. Они ищут влияние и партнеров в подозрительных районах, где их чаще всего принуждают к непрозрачным торговым сделкам, которые нарушают их суверенитет.

Беспрецедентное неравенство, исчезающая надежда и мизантропия расцветают по всей Европе.

Доминируют два угрожающих мнения:

  • Скрыться в коконе наших национальных государств
  • Или сдаться недемократическому Брюсселю

barf-thumb-large

Но здесь должен быть другой выход. И он есть!

Это то, с чем борется официальная «Европа» каждой частицей своего авторитарного мышления — со всплесками демократии! Наше движение DiEM25  просто стремится вызвать такой всплеск.

Одна простая, радикальная идея — это мотивирующая сила DiEM25: Демократизация Европы! Что касается Евросоюза, то он тоже должен быть демократизирован. В противном случае он распадётся!

Наша цель демократизировать Европу — реальна.  В ней не больше утопии, чем было в первоначальной конструкции ЕС. Наоборот, это менее утопично, чем пытаться оставить в живых нынешний, анти-демократический, распадающийся на части Евросоюз.

Наша цель демократизировать Европу — невероятно срочная, без стремительного старта будет невозможно постепенно менять что-то даже в хорошие времена, пока Европа не пришла к точке невозврата. Мы даем этому 10 лет, к 2025 году.

Если у нас не получится демократизировать Европу, максимум, за десятилетие; если авторитарные европейские державы смогут подавить демократизацию, то в последствии ЕС развалится под гнетом своего высокомерия, и его падение вызовет  бесчисленные неприятности — и не только в Европе.

 

ПОЧЕМУ ЕВРОПА ТЕРЯЕТ СВОЮ ЦЕЛОСТНОСТЬ И СВОЙ ДУХ?

В послевоенные десятилетия, когда ЕС был на первоначальной стадии создания, национальные культуры возрождались в духе интернационализма, исчезновения границ, всеобщего процветания и повышающихся стандартов — это и объединило европейцев вместе. Но змеиное яйцо всегда таилось в сердце этого процесса.

С экономической точки зрения, ЕС начал свою жизнь как картель тяжелой промышленности (позже сельского хозяйства) и был призван фиксировать цены и перераспределять олигопольные доходы посредством брюссельской бюрократии. Зарождающийся картель и его брюссельские управляющие боялись народа и презирали идею народной власти.

Терпеливо и методично, процесс де-политизации принятия решений занял свое место. Результатом стало беспрерывное движение к тому, чтобы убрать «демос» из демократии и скрыть весь политический процесс за тотальным псевдо-технократическим фатализмом.

Политики были щедро вознаграждены за свое молчаливое согласие в тот момент, когда Комиссия, Совет, Экофин, Еврогруппа и Европейский Центральный Банк превратились в зоны свободные от политики. Любой, кто пытался противостоять этому процессу де-политизации, объявлялся «не-европейцем» и рассматривался как резкий диссонанс на общем фоне.

Таким образом в ЕС поддался  институциональной приверженности политике, которая порождает мрачные экономические данные и предотвратимые трудности. Между тем, простые принципы, которые однажды осознала более уверенная в себе Европа, сейчас отвергнуты:

  • Правила должны существовать для того, чтобы служить европейцам, но никак не наоборот
  • Валюты должны быть инструментами, но не самоцелью
  • Единый рынок является демократическим, только если он является защитой и для слабейших европейцев, которые демократически встроены в эту систему, и для окружающей среды
  • Демократия не может быть роскошью, которую себе могут позволить кредиторы, но в то же время, в которой откажут заемщикам
  • Демократия необходима для того чтобы ограничивать худшие, ведущие к саморазрушению стремления капитализма и открывать взгляд на новые горизонты социальной гармонии и стабильного развития

В ответ на неизбежный провал европейской социальной экономики, которая шла на подъем после Великой Рецессии после 2008 года, институции ЕС, которые спровоцировали этот провал, прибегли к обострению авторитаризма. Чем больше они душат демократию, тем менее легитимной становится их политическая власть. Чем сильнее влияние рецессии в экономике, тем больше их потребность в дальнейшем авторитаризме. Таким образом, враги демократии собираются с силами и в то же время теряют легитимность и ограничивают надежду, гарантируя  процветание только для немногих (кто сможет ими наслаждаться за воротами и заборами, которые защитят их от остальной части общества).

Этот невидимый процесс, с помощью которого кризис в Европе обернул людей друг против друга, усиливает существующий шовинизм и ксенофобию. Тревога, боязнь «другого», национализация амбиций, повторная национализация политики угрожает токсичным распадом общих интересов, от которого Европа может только страдать. Её жалкая реакция на свой банковский и долговой кризис, на кризис беженцев, на потребность в целостной внешней, миграционной и анти-террористической политике, все это является примером того, что случается, когда солидарность теряет свое значение:

  • Травма целостности Европы, нанесенная подавлением Афинской Весны и последующим введением программы экономической «реформы», обреченной на провал
  • Общепринятое мнение, что каждый раз, когда нужно увеличить государственный бюджет или спасти банк, беднейшая часть общества должна расплачиваться за грехи богатейших рантье
  • Постоянная тенденция превращения труда в товар и вытеснение демократии на рабочих местах
  • Скандальная позиция «не на нашем дворе» большинства стран-членов ЕС по отношению к беженцам, высадившихся на берегах Европы, иллюстрирует как ослабленная европейская модель государства уступает этическому упадку и политическому параличу, это так же ясно как и то, что ксенофобия в отношении не-европейцев следует за храхом внутреевропейской солидарности
  • Комичное выражение к которому мы придем, если сложим вместе три слова «европейская», «внешняя» и «политика»
  • Та легкость, с которой европейские правительства после ужасных парижских терактов постановили, что решение проблемы лежит в построении новых границ, в то время как большинство террористов были гражданами ЕС — еще один примета моральной паники, охватившей Европейский Союз, который не в состоянии объединиться, чтобы найти общие решения общих проблем

12687921_1667765373493640_4831574554031781287_n

ЧТО ДОЛЖНО БЫТЬ СДЕЛАНО? НАША ПЕРСПЕКТИВА

Практика требует, чтобы мы достигали определенных этапов в рамках реалистичных сроков. Именно поэтому DiEM25 будет стремиться к четырем достижениям в регулярные интервалы времени, чтобы добиться полностью демократической, конструктивной Европы к 2025 году.

Но сейчас, европейцы везде чувствуют себя подавленными институциями ЕС. От Хельсинки до Лиссабона, от Дублина до Крита, от Лейпцига до Абердина. Европейцы чувствуют, что время решающего выбора стремительно приближается. Выбор между подлинной демократией и незаметно приближающимся распадом. Мы должны решительно объединиться, чтобы убедить, что Европа делает правильный выбор: Подлинная демократия!

 

Когда у нас спрашивают что и когда мы требуем — мы отвечаем:

НЕМЕДЛЕННО:  Полная прозрачность в принятии решений.

  • Встречи Европейского совета, Экофина и Еврогруппы, конференции по налогооблажению финансового сектора должны транслироваться в режиме реального времени
  • Протоколы встреч совета управляющих Европейского центрального банка должны быть опубликованы через несколько недель после того, как произошло мероприятие
  • Все документы, относящиеся к ключевым переговорам (например, о Трансатлантическом торговом и инвестиционном партнерстве, санации проблемных банков, статусе Великобритании) и затрагивающие будущее европейских граждан, должны находиться в открытом доступе в сети
  • Обязательный список лоббистов, который включает имена их клиентов, вознаграждение за услуги и записи встреч с чиновниками (одинаково с выбранными и невыбранными)

ЗА 12 МЕСЯЦЕВ: Преодолеть текущий экономический кризис используя существующие институции и в рамках существующих договоров ЕС.

Нынешний европейский кризис разворачивается одновременно в пяти сферах:

  • Государственный долг
  • Банковская сфера
  • Недостаточное инвестирование
  • Миграция
  • Повышение бедности

Эти пять сфер, в данный момент, оставлены в руках правительства беспомощно склонившегося над ними. DiEM25 представит подробные предложения по политике, чтобы европеизировать все эти пять сфер, ограничив дискреционные полномочия Брюсселя и вернув власть национальным парламентам, региональным советам и городским муниципалитетам. Предложенная политика будет достигнута в обновлении существующих институций (через творческую интерпретацию договоров и уставов) для того, чтобы стабилизировать государственный долг, кризис в банковской сфере, нехватку инвестиций и растущую бедность.

ЗА 2 ГОДА: Конституционная Ассамблея

Граждане Европы имеют право ставить на рассмотрение вопрос о будущем союза и обязанность превратить Европу (к 2025 году) в полноценную демократию с независимым парламентом, уважающим национальное самоопределение, который разделяет власть с национальными парламентами стран-членов, региональными ассамблеями и муниципальными советами. Для того, чтобы это стало возможным, нужно созвать ассамблею их представителей. DiEM25 будет стимулировать создание Конституционной Ассамблеи, состоящей из представителей, избранных по межгосударственному списку кандидатов.  Сегодня, когда университеты обращаются в Брюссель за финансированием научных исследований, они должны создавать альянсы между странами. Аналогично, при выборах в Конституционную Ассамблею в списках должны быть кандидаты из большинства европейских стран. Полученная Конституционная Ассамблея будет уполномочена принять будущую демократическую конституцию, которая за десятилетие заменит все существующие европейские договоры.

2025 год: Вступление в силу решений, принятых Конституционной Ассамблеей

 

КТО ПРИНЕСЕТ ИЗМЕНЕНИЯ?

Мы, граждане, обязаны отобрать контроль над Европой у безответственных «технократов», их соучастников-политиков и призрачных институций.

Мы пришли из разных частей континента и объединены непохожими на друг друга культурами, языками, акцентами, политическими взглядами, идеологиями, цветом кожи, гендерной идентичностью, вероисповеданиями и представлениями об идеальном обществе.

Мы создаем DiEM25 для того, чтобы изменить Европу «правительства» и «технократов» на Европу ее народов.

Наши четыре основных правила:

  • Ни один европейский народ не может быть свободным, до тех пор, пока демократия другого нарушается
  • Ни один европейский народ не может жить в достатке, в то время, как другой будет лишен этого
  • Ни один европейский народ не может надеяться на благополучие, если другой вынужден находиться в постоянном экономическом упадке
  • Ни один европейский народ не может расти без основных благ для его беднейших граждан, без развития человеческих потенциалов, экологического равновесия и стремления перестать использовать ископаемое топливо в мире, который готов изменить себя — но не климат на планете

Мы продолжаем прекрасную традицию наших товарищей, которые веками боролись против утверждения, что демократия — это роскошь и что обязанность беднейших — терпеть это.

С нашими сердцами, умами и волей, обращенными к этим стремлениям и приняв решение изменить нынешнюю ситуацию, мы объявляем это.

НАШЕ ОБЕЩАНИЕ

Мы призываем наших товарищей-европейцев немедленно присоединиться к нам, чтобы образовать всеобще-европейское движение, которое мы называем DiEM25.  Чтобы бороться вместе против европейского правительства, презрительного к демократии, чтобы демократизировать Европейский союз. Чтобы покончить с превращением всех политических отношений в отношения власти, маскирующихся как простые технические решения. Чтобы подчинить бюрократию ЕС воле независимых европейских народов. Чтобы ликвидировать привычное господство власти корпораций над волей граждан. Чтобы вновь сделать политическими те законы, которые регулируют наш единый рынок и общую валюту .

Мы считаем, что модель национальных партий, которые составляют непрочные альянсы на уровне Европейского парламента, устарела. Борьбы за демократию, начиная снизу (на местном, региональном, национальном уровне), недостаточно, если это происходит без интернациональной стратегии по созданию пан-европейской коалиции демократизации Европы. Европейские демократы сначала должны собраться вместе, создать общую программу и потом искать пути ее соединения с местными общинами, с региональным и национальным уровнем.

Наша главная цель тесно переплелась с желанием развить самоуправление (экономическое, политическое и общественное) на местном, муниципальном, региональном и национальном уровнях; распахнуть властные коридоры для народа; охватить все общественные и гражданские движения; и освободить все уровни правительства от бюрократии и власти корпораций.

Мы верим, что Европа Справедливости, Свободы, Толерантности и Воображения станет возможной при полной Открытости, настоящей Солидарности и подлинной Демократии.

screen-shot-2016-02-06-at-21-55-11

 

Мы стремимся:

  • К Демократической Европе, в которой вся политическая власть происходит от ее суверенных народов
  • К Открытой Европе, где все принятия решений происходят под контролем её граждан
  • К Единой Европе, чьи граждане имеют много общего как и вне, так и внутри них стран
  • К Реалистичной Европе, которая ставит себе задачи радикальных, но достижимых, демократических реформ
  • К Плюралистической Европе регионов, национальностей, вероисповеданий, наций, языков и культур
  • К Эгалитарной Европе, которая ставит акцент на отличиях и пресекает дискриминацию по гендерной принадлежности, цвету кожи, социальному положению и сексуальной ориентации
  • К Культурной Европе, которая использует разнообразие культур своего народа и поддерживает распространение не только их бесценного наследия, но и произведений инакомыслящих европейских художников, музыкантов, писателей и поэтов
  • К Социальной Европе, которая осознает, что свобода требует не только независимость от вмешательств, но и основные блага, которые уберегут человека от бедности или эксплуатации
  • К Продуктивной Европе, которая направляет инвестиции на общее, зеленое процветании
  • К Жизнеспособной Европе, которая существует на планете, стараясь уменьшать свое воздействие на окружающую среду, и оставляя как можно больше ископаемого топлива в недрах земли
  • К Экологической Европе, вовлеченной во всемирный процесс перехода на зеленую концепцию
  • К Творческой Европе, которая раскрывает инновационный потенциал воображения своих граждан
  • К Европе Технологий, которые она использует на службе солидарности
  • К Исторически-мыслящей Европе, которая стремится к светлому будущему, не прячась от своего прошлого
  • К Интернациональной Европе, которая относится к не-европейцам, так же, как хочет, чтобы относились к ней
  • К Мирной Европе, уменьшающей напряжение на Востоке и Средиземноморье, выступая в качестве защиты от милитаризма и экспансионизма
  • К Открытой Европе, которая готова к идеям, людям и вдохновению со всего мира, и осознающей, что барьеры и границы — признак слабости, которая только усиливает чувство незащищенности
  • К Свободной Европе, где исчезли привилегии, предубеждения, обездоленность и угроза насилия, что позволяет европейцам рождаться в менее стереотипных ролях и наслаждаться каждым шансом развить свой потенциал и быть свободным в выборе партнеров в жизни, работе и обществе.

Carpe DiEM25

Оригинал

Перевод Аси Фельдман

Рубрика: Без рубрики, Политика, Статьи, Экономика | Оставить комментарий

«Гражданское общество»: о злоупотреблении понятием

Эллен Мейксинс Вуд – американский историк и исследовательница, автор книг «Отказ от класса», «Империя капитала» и «Истоки капитализма». Большую часть своей научной жизни Вуд преподавала политические науки в Йоркском университете в Канаде. С 1984 по 1993 год она входила в редколлегию журнала New Left Review. Активный публицист и лектор, Вуд была постоянной участницей политизированных теоретических дискуссий. Она неоднократно вступала в полемику с «постмарксистами» (Лаклау, Муфф и другими), критикуя их за «правизну» и сознательный отказ от классового анализа. Себя Вуд предпочитала причислять к «политическим марксистам», настаивая на последовательном анализе специфики капитализма как особой экономической системы. 14 января 2016 года Эллен Вуд скончалась в возрасте 73 лет. «Открытая левая« публикует ее эссе из журнала Socialist Register 1990 года – текст, не утративший актуальности и сегодня.

ellenwood

«Гражданское общество»: о злоупотреблении понятием

Мы живем в странное время. Именно тогда, когда левые интеллектуалы на Западе имеют редкую возможность сделать что-то важное, если не историческое, большинство из них отступает на всех фронтах. Как раз тогда, когда реформисты Советского Союза и Восточной Европы оглядываются на западный капитализм в поисках примеров экономического и политического успеха, многие из нас, по-видимому, отказываются от традиционной роли западных левых – роли критиков капитализма.

Именно в тот момент, когда Карл Маркс нужен нам, как никогда, чтобы обнаружить внутренние механизмы капиталистической системы, а Фридрих Энгельс – чтобы вытащить отвратительные условия функционирования этих механизмов на поверхность, мы имеем армию «постмарксистов», деятельность которых главным образом заключается в создании отвлеченных схем, отодвигающих капитализм как проблему на дальний план.

Несмотря на разнообразие современных теоретических тенденций на левом фронте, связанных с различными способами концептуального размывания проблемы капитализма, они часто обращаются к одной особо удобной концепции – концепции «гражданского общества».

Какой бы конструктивной она ни была с точки зрения защиты прав человека от ущемления государством или с точки зрения обозначения траектории развития социальных программ, институций и отношений, которые отвергают «старые» представители марксистских левых, сегодня защита «гражданского общества» может превратиться в оправдание капитализма.

Концепция «гражданского общества» Грамши, безусловно, была оружием, направленным против капитализма, а не его убежищем. Несмотря на апелляцию к его авторитету, который стал скрепой «нового ревизионизма», эта концепция в том виде, в котором она используется сегодня, более не несет смысла, имеющего однозначно антикапиталистический характер. Она успела породить множество новых трактовок и выкладок, некоторые из которых весьма хороши для освободительных проектов левых, а некоторые – совсем наоборот.

Эти два противоположных импульса можно сформулировать следующим образом: новая концепция гражданского общества сигнализирует о том, что левые усвоили урок либерализма об опасности тирании государства, однако мы, как кажется, забываем урок социалистической традиции относительно тирании гражданского общества. С одной стороны, адепты гражданского общества помогают нам защищать негосударственные организации и отношения, направленные против государственной власти; с другой стороны, они имеют тенденцию ослаблять наше сопротивление репрессивным силам капитализма.

«Гражданское общество» предоставило частной собственности и ее владельцам возможность распоряжаться людьми и их жизнями – то есть такую власть, которая никому неподотчетна и которой позавидовали бы многие тиранические режимы. Она связана с типами деятельности, которые не укладываются в организационную структуру капитализма или не являются атрибутом политической власти капитала, и регулируются исключительно диктатом рынка, конкуренцией и логикой прибыли.

Даже тогда, когда рынок не служит, как это часто происходит в капиталистических обществах, всего лишь инструментом власти гигантских конгломератов и транснациональных корпораций, он все еще остается силой подавления, способной подчинять все человеческие ценности, действия и отношения своим задачам. Ни один античный деспот не имел возможности проникать настолько глубоко в частную жизнь своих подданных, влиять на их выбор, на их предпочтения и связи не только на рабочем месте, но и забираясь в самые удаленные уголки их жизни.

Подавление, иными словами, стало не просто одной из болезней «гражданского общества», но одним из его конституирующих принципов. Историческая реальность имеет свойство размывать четкие различия, нужные современным теориям, предполагающим, что гражданское общество (хотя бы на концептуальном уровне) воспринимается как территория свободы и добровольных действий, как прямая противоположность неизменному принципу подавления, свойственному государству.

Эти теории, конечно, признают, что гражданское общество не является пространством абсолютной свободы и демократии. Оно, к примеру, связано с угнетением, которое имеет место в семье, в гендерных отношениях, на рабочем месте; расистскими и гомофобными взглядами, и т.д. Однако эти типы угнетения воспринимаются лишь как функциональные нарушения гражданского общества. В соответствии с такой концепцией, подавление оказывается прерогативой государства, в то время как гражданское общество становится основанием свободы; согласно этой аргументации, освобождение человечества заключается в автономии гражданского общества, в его расширении и укреплении, в его освобождении от государства и в его защите с помощью формальной демократии.

Что упускается из виду, так это, опять же, отношения эксплуатации и господства, которые неизменно конституируют гражданское общество, причем не только как какое-то инородное и подлежащее исправлению нарушение в нем, но саму его суть – специфическую структуру господства и подавления, свойственную капитализму как тотальной системе.

Настораживает в этих теоретических построениях отнюдь не то, что они оспаривают несколько доктринерскую марксистскую позицию относительно особого статуса понятия «класс». Конечно, основная цель этих теоретических проектов состоит в том, чтобы сместить понятие «класс», растворить его внутри больших категорий, которые лишают его особого статуса, да и вообще всякого политического значения. Однако реальная проблема состоит не в этом.

Проблема заключается в том, что теории, которые не проводят границу между общественными институциями и «идентичностями» – и да, не обозначают чей-то «особый» статус (если под этим понимать указание на наиболее важные причины) – такие теории вообще не могут рассматривать капитализм критически. В результате таких теоретических операций основной вопрос замалчивается.

Социалистическая идея следует за капитализмом, представляя особый вид антикапиталистической альтернативы. Без капитализма мы не нуждаемся в социализме: мы можем обойтись весьма расплывчатыми и неопределенными идеями демократии, которые никак конкретно не противоречат любой из возможных систем общественных отношений, а в действительности даже не распознают такие системы. Нам остается лишь набор разрозненных репрессивных и освободительных действий.

Еще один парадокс: проект, заявляющий о себе как о более универсалистском по сравнению с традиционным социализмом, в действительности оказывается не совсем таким. Вместо универсалистского проекта социализма и комплексной политики борьбы с классовой эксплуатацией, мы имеем многообразие принципиально несвязанных друг с другом протестных практик.

Это серьезная проблема. Капитализм основан на классовой эксплуатации, но не сводится к ней. Это неумолимый процесс тотализации, который непосредственно влияет на все аспекты нашей жизни, везде и всюду, а не только в пространстве относительного богатства капиталистических стран Севера.

Среди прочего, помимо абсолютной власти, капитал целиком подчиняет общественную жизнь абстрактным потребностям рынка, превращая все проявления жизни в товар. Это высмеивает все наши надежды на автономию, свободу выбора и демократическое самоуправление. Для социалиста морально и политически неприемлемо развивать концептуальную схему, которая скрывает систему или сводит ее к одному из отдельных обстоятельств именно тогда, когда эта система присутствует везде, когда она более глобальна, чем когда-либо.

Подмена социализма неопределенной идеей демократии или растворение всего разнообразия общественных отношений в собирательных категориях вроде «идентичности», «различия» или в широких интерпретациях «гражданского общества» обнаруживают капитуляцию перед капитализмом и его идеологическими мистификациями.

Разумеется, мы хотим иметь культурное разнообразие, систему различий и плюрализм, но не тот монолитный плюрализм, в котором отсутствует внутренняя структура. Нам нужен плюрализм, который действительно признает разнообразие и культурные различия, а это подразумевает нечто большее, нежели многообразие или множественность.

Это подразумевает плюрализм, который признает исторические обстоятельства, не отрицает системный характер капитализма и может обозначить границу между отношениями, конституирующими капитализм и прочие типы неравенства и угнетения, и разными отношениями с капитализмом – различные роли в системной логике капитализма, и потому иную роль в нашей борьбе с ним.

Социалистический проект следует обогатить ресурсами и знаниями, которые есть у новых общественных движений, а не подрывать их силу критики, прибегая к ней для оправдания дезинтеграции антикапиталистического протеста. Не стоит путать уважение к многообразию человеческих переживаний и форм социального протеста с полным разрушением исторической обусловленности, когда в ней не остается ничего кроме различий и набора случайностей, никаких объединяющих структур, никакой логики процесса. Если у нас нет представления о тотальности капитализма, — значит, нет и тотального его отрицания, нет универсального проекта освобождения человека.

Перевод Марины Симаковой. Редактор Илья Будрайтскис.

Рубрика: История, Наука, Статьи | 3 комментария

Кадриоты России и наше ближайшее будущее

Oblo_mini

Перебранка между главой Чечни Рамзаном Кадыровым и либеральной оппозицией, начавшись в декабре, в январе выплеснулась за границы уютных соцсетей, став фактом общественной жизни. А последняя провокационная угроза Михаилу Касьянову ясно говорит о том, что Кадыров не намерен снижать градус. Стоит проанализировать механизм возникновения конфликта: где-то там возникает политический, [пока нереализованный] запрос на левую повестку, и, вероятно, по похожему сценарию в ближайшие годы будет развиваться все больше и больше спорных дискуссий.

Сначала зафиксируем итоги. Федеральный центр продемонстрировал слабость. Все 16 лет приучал Россию к стилю «жесткой руки», а тут устами пресс-секретаря Дмитрия Пескова стыдливо попросил общество отвернуться и не замечать неугомонную активность воинственного губернатора. Либеральная оппозиция, напротив, заработала очки. Заняла консолидированную позицию и обозначила себя чуть ли ни единственной силой в стране, которая против того, чтобы суровые бородачи-участники чеченских войн грозили окружающим хаотичными внесудебными расправами. Рамзан Кадыров, претендующий на особое место в кремлевской системе, продемонстрировал свою власть.

Глава Чечни и стал основным двигателем конфликта. На то несколько причин. Одна из них — непривычно широкий на протяжении прошедших двух месяцев интерес ко внутренней жизни республики, которая многие годы была черной дырой в информационном пространстве. Однако в декабре соцсети и СМИ стали увлеченно обсуждать сразу три истории чеченцев, публично критиковавших Кадырова. В какой-то момент глава Чечни в характерной для него манере вскипел, указав на либеральную оппозицию как на источник интереса к его повседневной деятельности и объявил ее представителей «врагами народа».

Но основная причина — деньги. Чеченская республика отличается  сверхвысокой для российских регионов финансовой зависимостью от Кремля. Дотации из федерального бюджета составляет более 80% бюджета республики, тогда как средний уровень дотационности регионов России — чуть менее 20%. Это вынуждает главу республики постоянно доказывать свою значимость для федерального центра. Особенно в тот момент, когда Правительство объявило 10%-ное сокращение бюджета, дав старт тягучему процессу торга между Минфином и министерствами. Не надо обладать особой смекалкой для того, чтобы всерьез озаботиться возможным сокращением дотаций регионам, особенно, если для родной республики любой секвестр окажется крайне болезненным.

TASS
По большому счету, Рамзан Кадыров использует две основные стратегии для увеличения своего политического веса и торга в кремлевской системе. Первая — активная международная работа со странами исламского мира. В прошлом году глава Чечни каждый месяц генерировал хотя бы три соответствующих инфоповода. Он оказывал гуманитарную помощь беженцам Иордании, начинал строительство Международного Университета в компании принца Абу-Даби, вытаскивал русских моряков из Ливии, помпезно открывал здание скейтпарка в Палестине. Встречался с первыми лицами Катара, ОАЭ, Саудовской Аравии, Турции и Иордании. Выступал с официальными обращениями (в основном, с соболезнованиями по поводу трагических событий) к главам Азербайджана, Казахстана, Узбекистана, Турции, Йемена, Саудовской Аравии, Палестины, ОАЭ, Египта. Кадыров много лет последовательно работает на то, чтобы занять роль этакого заместителя министра иностранных дел РФ по работе с исламским миром и ролю ключевого агента, с помощью которого Кремль разговаривает с российскими мусульманами [ref]Неформальная должность, которая с 90х годов традиционно отдается главе республики Татарстан[/ref]. Вторая стратегия – быть «пехотинцем Путина». Готовить вооруженные формирования, которые можно неофициально посылать в горячие точки и которыми можно угрожать оппозиции – например, ликвидацией ее лидеров у стен Кремля или в Страсбурге. Борьбу с российскими сторонниками Charlie Hebdo [ref]Напомним: первый многосоттысячный митинг в Грозном прошел в январе прошлого года.[/ref] глава Чечни легитимировал в глазах Кремля, вписав ее в первую стратегию. Свой последний конфликт с блоггерами — во вторую.

Все это происходит на фоне наступления эпохи дешевой нефти, которая, по мнению некоторых членов Правительства, может продлиться не годы, а десятилетия. Речь идет не просто о том, что в ближайшем будущем денег будет становится меньше, а борьба внутри элит за кормовую базу, тающую на глазах, только ужесточаться. Вопрос в качественной трансформации путинской политической модели. Нефтяные сверхдоходы были положены в ее основу с момента ее формирования в начале нулевых. Раньше Кремль мог перераспределять легкие нефтедоллары среди элит, требуя от последних лояльности и называя подобную ситуацию «вертикалью» и «стабильностью». Сейчас – уже нет.

Развитие конфликта Кадырова с либеральной оппозицией проясняет линии поведения субъектов внутренней политики в ближайшем будущем. В течение двух выборных лет Кремль будет продолжать противоречивые попытки, с одной стороны, законсервировать любую политическую жизнь, подавляя любую активность, раскачивающую политическую систему, в том числе и ура-патриотов, а с другой — стараться максимально откладывать рассмотрение любых назревших проблем, избегая резких шагов, будь то радикальное «завинчивание гаек» или решение кадрового вопроса относительно главы Чечни. И чем больше ситуация будет «расползаться», чем больше будет нестабильности во внутренней жизни, тем более нервными будут попытки удержать все под контролем, не предпринимая при этом никаких решительных действий. В то же время элиты поставлены перед фактом: либо они будут находить новые аргументы для увеличения своего веса перед федеральным центром, либо останутся без финансирования. Все это в целом в ближайшие годы породит множество разнообразных стратегий торга с Кремлем, спектр которых может быть крайне широким – от ультраурапатриотичных (как в случае с Кадыровым), так и, возможно, таких, которые можно отнести к легкому оппозиционному фрондированию. Либеральная оппозиция, в свою очередь, будет хвататься за любое резкое телодвижение представителей элит в рамках этих стратегий, чтобы в очередной раз расширить свою аудиторию. И к либеральной оппозиции здесь не может быть претензий – они остаются последовательны и верны себе, всегда продвигая свою политическую программу подобным образом.
Kadrtmini

Вопрос стоит задать себе левым, которые упускают возникающие на глазах возможности для продвижения собственной программы. Ведь вышеупомянутый конфликт начался с небольшого инцидента с воспитательницей Айшат Инаевой, которая от отчаяния перед наступающей нищетой принялась ругать фонд «Ахмата Кадырова», куда жителей республики вынуждают ежемесячно переводить часть зарплаты. Ее крик души, по существу, сводился к простому посланию «Я не хочу платить за ваш кризис». А это классическое левое требование. После этого были инциденты с критикующими Рамзана Кадырова блогером Адамом Дикаевым и митингом чеченцев Вены. Затем оживились либерально настроенные блоггеры, которые перевели обсуждение данных инцидентов в плоскость свободы слова и борьбы с авторитарным правителем. На это ответили деятели массовой культуры, которые поддерживали Кадырова, и митингующие в Грозном. Они-то и вывели историю за рамки частных требований, сделали ее ареной для борьбы за умы аполитичных наблюдателей, то есть фактом публичной политики. Однако конфликт начинался именно как социально-трудовой, с вопроса, по которому левые высказываются первыми.

Впоследствии подобных конфликтов, по всей вероятности, будет только больше. Сами по себе они не имеют политического окраса, но становятся «либеральными» или «левыми» в зависимости от того, кто их делает фактом общественной жизни, предметом жарких публичных дискуссий и споров в соцсетях. Либералы продемонстрировали, что они всегда готовы громко и терпеливо повторять и повторять свои политические мантры – по-любому поводу и с любого места. Самое время откликнуться левым. Ведь у нас пока нет иного инструмента для распространения и популяризации в широких слоях наших идей и ценностей, которые на настоящий момент, к сожалению, не являются мейнстримом, а повсеместно подавляются и дискриминируются господствующей идеологией. В конце концов, революционное преобразование общества может стать повесткой только при наличии соответствующих идей в общественном сознании. Это те ситуации, в которых общественность будет требовать от деятелей культуры брать в руки плакаты не «#КадыровПозорРоссии», а «#СоциализмИлиВарварство» – сколь бы далекой сегодня ни казалась эта перспектива.

Рубрика: Политика, Статьи | 7 комментариев

Джордж Лукас: В СССР было меньше цензуры, чем сейчас в Голливуде

Снимок экрана 2016-01-15 в 17.11.04

В новогодние выходные российские СМИ растиражировали сообщение The Wall Street Journal о том, что Джордж Лукас сравнил Голливуд с СССР в пользу последнего.

Лукас заявил, что его советские коллеги пользовались большей свободой, чем американские режиссеры. По его словам, на Западе сложилась такая система, в которой профессионалы киноиндустрии не могут себе позволить терять деньги. Поэтому кинематографисты вынуждены снимать фильмы определенного типа. «Я всегда это говорил — даже тогда, когда Россия была СССР. Люди спрашивали: «Разве ты не рад жить в Америке?» — а я отвечал, что вообще-то знаком со многими русскими кинематографистами и у них куда больше свободы, чем у меня. Все, что от них требуется, — проявлять осторожность в критике правительства. В остальном они могут делать что угодно», — сказал Лукас.

Эти слова были сказаны в большом часовом интервью телеканалу PBS 25 декабря, но были замечены массовыми СМИ, включая The Wall Street Journal, только через две недели. Все это время журналисты со смаком пережевывали недовольство Лукасом новым эпизодом «Звездных войн», которое он в экспрессивной форме высказал в том же интервью.

Снимок экрана 2016-01-15 в 17.13.26

Джордж Лукас не первый топ-режиссер критикующий Голливуд в последние годы. Пожалуй, наиболее полно о цензурировании свободы творчества в Голливуде высказался Стивен Содерберг, который 3 года назад посвятил этому целую программную речь на кинофестивале в Сан-Франциско. Содерберг живо и от первого лица описал, как крупные студии перешли на новую бизнес-модель. Стали выпускать значительно меньше фильмов и, как следствие, значительно увеличили количество бюрократии на стадии принятии решения о начале съемок фильма, чтобы обезопасить себя от потенциального финансового провала. «Получается, что есть люди, которые не знают кино и не получают от него удовольствия, но именно они принимают решение — разрешить или не разрешить вам снимать», — так Содерберг охарактеризовал бесконечные совещания со специалистами различных маркетинговых отделов, в которых теперь ему приходится принимать участие.

Почему крупные студии поменяли бизнес-модель? Первая и Вторая причины– произошедшее в середине нулевых радикальное удешевление кинопроизводства («фильм можно снять на мобильный телефон») и бурное развитие интернета, позволяющее скачать из сети что угодно. Однако, парадоксальным образом технологический прогресс и демократизация доступа к культурным благам способствовали тому, что разнообразие реального выбора у зрителя уменьшилось. Во-первых, как зафиксировал в своей речи Содерберг, дорогие блокбастеры все больше и больше отбирают аудиторию у фильмов независимых киностудий. Во-вторых, как показал на цифрах бывший президент Miramax Films Марк Гилл, независимым киностудиям с каждым годом становится все тяжелее. Фильмов с небольшими бюджетами снимают уже так много, что подавляющая часть из них никогда не пробьется к зрителям, а их создатели – не смогут вернуть затраченные ресурсы, чтобы снять следующий фильм. Так, уже в 2008 году лишь каждый 50-ый снятый в США фильм попадал в прокат. А вероятность того, что фильм независимой киностудий окупиться, была примерно в 30 раз меньше, чем выиграть в казино поставив на зеро.

Who-framed-roger-rabbit-disneyscreencaps.com-3313

Третья причина (существовавшая всегда, но лишь недавно наложившаяся на первые две) — неконтролируемая гонка бюджетов блокбастеров. Об этом еще в 1991 г. предупреждал работников отрасли легендарный глава Disney Джеффри Катценберг. Во все времена крупные студии использовали свое конкурентное преимущество, стараясь производить поражающее масштабом и все более дорогое зрелище, и тем самым подстегивая гонку бюджетов. Однако, как показал Катценберг в небольшом историческом экскурсе, есть верхний предел расходов, выше которого студии не могут позволить себе подняться физически. Превышение этого предела в конце 1950-х — начале 1960-х привело к упадку многих крупнейших студий (и способствовало подъему независимого кинопроизводства).

В качестве альтернативы Катценберг предложил крупным студиям перейти на модель более длительных отношений с киноработниками, чтобы удешевить блокбастеры и понизить финансовые риски. Экономя на знаменитостях, спецэффектах, маркетинге, он предложил устанавливать сотрудничество с талантами сразу на несколько фильмов вперед, давая последним творческую свободу действий. По его подсчетам, такая модель в случае кассового успеха 1 фильма позволяет снять еще 5. Как настаивал Катценберг, таким образом можно найти баланс между прибыльностью студий, творческим самовыражением творцов и интересами зрителей. Но лично его интересовало только первое.

eyeballs

Востребована ли модель Катценберга топ-режиссерами? Да. Вот хотя бы два примера. Режиссер Филлип Нойс снимает для Голливуда адреналиновые блокбастеры с суперзвездами Харрисоном Фордом («Игры патриотов», «Прямая и явная угроза»), Анджелиной Джоли («Солт», «Власть страха»), Шэрон Стоун («Щепка»). А после получает звезд калибром поменьше, небольшие бюджеты, чтобы снимать фильмы про страны третьего мира. Про представителей среднего класса, которые после грубого вмешательства политики в их повседневную жизнь, делают выбор в пользу революционной борьбы в ЮАР («Игра с огнём»), или поддержки коммунистов Вьетнама («Тихий американец»). Или о сопротивлении колониализму коренного населения Африки («Мэри и Марта») и Австралии («Клетка для кроликов»), чтобы потом с фильмом подмышкой колесить по пустыням от общины к общине, инициируя дискуссии об исторической памяти с аборигенами. Или второй пример, Оливер Стоун, который ухитряется 40 лет оставаться в мейнстриме, смешивая в своих фильмах левацкую критику Соединенных Штатов и патриотизм. А в 57 лет заработанный за всю жизнь культурный и медийный капитал вложил в создание и продвижение полдюжины документальных фильмов о Фиделе Кастре и Уго Чавесе.

77be19a2311a1fca59ffdbf0026e89c7

Однако, чем меньше крупные студии выпускают фильмов за год, тем меньше они практикуют модель Катценберга. А топ-режиссеры ищут свободы творчества разными способами. Так, Стивен Содерберг совместно с Джорджем Клуни на заработанные гонорары организовали собственную студию Section 8. Примерно каждый четвертый фильм этой студии – крупнобюджетное политическое кино, снятое с позиции левой («Сириана») или лево-либеральной («Признания опасного человека», «Доброй ночи и удачи», «Майкл Клейтон») идеологической чувствительности. Студия доказала свою жизнеспособность: согласно данным «Википедии», суммарные сборы фильмов Section 8 превысили бюджеты в 2,7 раза. Однако, после того, как основатели студии устали друг от друга, Section 8 была закрыта. Организованная Клуни в одиночку студия Smoke House Pictures пока производит политическое кино исключительно с правой идеологической чувствительностью.

Конечно, в своем сравнении Лукас не хвалил СССР, а критиковал Голливуд. И давая интервью, по собственным словам, уже как пенсионер, он не собирался бросать вызов капиталистической киносистеме, а скорее хотел попозировать перед журналистом, демонстративно надувая щеки и закатывая глаза в великой печали. А страна, которая не существует уже 25 лет, была выбрана для сравнения из-за моды на левацкие взгляды среди голливудских интеллектуалов.

It's-All-Over-My-Head-102c

Также верно, что Джордж Лукас не является левым и никогда им не был. Гораздо больше он бизнесмен. Снятый еще в 1977 году первый эпизод «Звёздных войн» стал финансовым джекпотом и определил всю дальнейшую кинокарьеру Лукаса. С безумной страстью Гобсека, он насоздавал целый букет компаний, всеми возможными способами монетизируя космическую сагу: продавая видео- и компьютерные игры, патенты на символику и бог весть что еще. Следующие треть века режиссер и сценарист Джордж Лукас клепал бесконечные продолжения франшиз «Звёздные войны» и «Индиана Джонс» (в соавторстве со Стивеном Спилбергом), лишь изредка (и безуспешно) пробуя сделать что-то еще.

Интервью телеканалу PBS символично совпало с подведением бизнес итогов года. В 2015 году c суммой в 5 млрд долларов Лукас наконец-таки вошел в первую сотню Forbes-400. Отличный финансовый результат долгой карьеры, Джордж! Но, может быть, стоило хоть раз перестать бегать по кругу, словно белка в колесе, приподнять голову и оглядеться вокруг? Section 8 подарила миру 18 отличных фильмов, потратив на их производство сумму в 10 раз меньшую. Может быть, цензуры в обществе стало поменьше, дай небольшую часть своих доходов молодым талантам? А деньги… деньги бы ведь все равно вернулись.

Рубрика: Культура, Статьи, Экономика | Оставить комментарий

Джордж Оруэлл о социализме и анархизме

Джордж Оруэлл – писатель, чья популярность сегодня носит феноменальный характер. И хотя мировая литература породила достаточное количество авторов, предлагающих антиутопии и политизированные тексты куда более высокого качества, имя Оруэлла постоянно встречается в том или ином рейтинге: его канонический роман «1984» стал лидером продаж в России за 2015 год. Причины такой популярности, вероятно, кроятся в простодушии оруэлловской прозы – простодушии, которое основано на постоянном изумлении Оруэлла, вызванном зверским, бесчеловечным социальным порядком. Оруэллу довелось испытать этот порядок на прочность в различных социальных ролях – от случайного студента престижного лондонского Итона до измученного противоречиями отца-одиночки, от служащего колониальной полиции в Бирме до добровольца, вступившего в ряды антифранкийских милитантов. Каждый из этих опытов лишь укреплял его веру в необходимость радикальных перемен. Отношения Оруэлла с политическими организациями и изданиями были непростыми: он одновременно интересовался и либертарным коммунизмом, и социализмом, непримиримо критикуя лицемерие современников, в том числе многих английских левых интеллектуалов. Кажется, будто левая идея Оруэлла никак не могла оформиться и подыскать себе подходящее воплощение, превратившись в своеобразный маяк, освещавший его долгий писательский путь.

Под занавес прошлого года в независимом издательстве Common Place вышел сборник статей «Оруэлл в семейном кругу и в среде анархистов». «Открытая левая» публикует несколько фрагментов одного из материалов сборника — статьи Колина Уорда «Оруэлл и Анархизм».

book_orwell

Немногие писатели так близко подбирались к теме обездоленных, как ранний Оруэлл. Он пишет: «В то время меня не интересовал социализм и другие экономические теории. Я считал, что экономическое неравенство закончится не раньше, чем мы этого захотим, а если мы по-настоящему захотим этого, то неважно, каким способом добьемся; я и сейчас иногда так думаю». Фактически Оруэлл определил свое отношение к социализму не раньше 1936 года. Вот что он писал о жизни в Бирме рядом с местными париями:

«Это разожгло свойственную мне ненависть к власти и заставило меня впервые в полной мере осознать существование трудящихся классов, а работа в Бирме помогла немного понять природу империализма. Разумеется, этого опыта было мало, чтобы занять четкую политическую позицию. Потом пришел Гитлер, разразилась гражданская война в Испании и т.д. К концу 1935 года я все еще не мог принять окончательного решения»[1].

Тогда же Виктор Голланц заказал Оруэллу книгу об одном из неблагополучных регионов на севере Англии. Во второй части книги Оруэлл подверг серьезной критике поверхностность и лицемерие многих английских социалистов – от «трусливых квакеров» до «салонных большевиков»:

«Социализм – по крайней мере, на этом острове – и не пахнет революцией или свержением тирании; от него несет эксцентричностью, культом машины и тупым поклонением России. Если очень быстро не устранить эту вонь, то фашизм, несомненно, победит»[2].

Оруэлл считал, что необходимо вместе бороться против фашизма – «мира кроликов, управляемых горностаями». Но антифашизм сам по себе позитивной повесткой не является. За что необходимо бороться? В 1936 году Оруэлл ответил на этот вопрос:

«Единственное, ради чего мы можем объединиться – лежащий в основе социализма идеал: справедливость и свобода. Но этот идеал едва ли настолько силен, чтобы „быть основой“. Сегодня он практически забыт, похоронен под пластами самодовольного доктринерства, мелких партийных дрязг и незрелого „прогрессизма“, как бриллиант в навозной куче. Задача социалистов – вернуть этот идеал на место. Справедливость и свобода! Эти слова должны греметь по всему миру»[3].

<…>

Приехав в Барселону в декабре 1936 года, Оруэлл очутился в городе, охваченном революцией:

«Фактическая власть в Каталонии по-прежнему принадлежала анархистам, революция все еще была на подъеме. Тому, кто находился здесь с самого начала, могло показаться, что в декабре или январе революционный период уже близился к концу. Но для человека, явившегося сюда прямо из Англии, Барселона представлялась городом необычным и захватывающим. Я впервые находился в городе, власть в котором перешла в руки рабочих. <…> Главное же – была вера в революцию и будущее, чувство внезапного прыжка в эру равенства и свободы. Человек старался вести себя как человек, а не как винтик в капиталистической машине. В парикмахерских висели анархистские плакаты (парикмахеры были в большинстве своем анархистами), торжественно возвещавшие, что парикмахеры – больше не рабы. Многоцветные плакаты на улицах призывали проституток перестать заниматься своим ремеслом. Представителям искушенной, иронизирующей цивилизации англосаксонских стран казалась умилительной та дословность, с какой эти идеалисты-испанцы принимали штампованную революционную фразеологию»[4].

Вот как Оруэлл описывал настоящие причины народной революции – и бездействие Народного фронта перед подъемом Франко:

«В первые месяцы войны действительным противником Франко было не столько правительство, сколько профсоюзы. Как только вспыхнул мятеж, организованные городские рабочие ответили на него всеобщей забастовкой, потребовали оружие из правительственных арсеналов, и в результате борьбы получили его. Если бы они не выступили стихийно и более или менее независимо, вполне возможно, что Франко не встретил бы сопротивления. Этого нельзя утверждать с полной уверенностью, но есть основания допускать такую возможность. Правительство не сделало ничего, или почти ничего, чтобы предотвратить мятеж, о подготовке которого было давно известно. А когда мятеж вспыхнул, правительство показало себя таким слабым и неуверенным, что в течение одного дня Испания переменила трех премьеров. Единственный шаг, который мог спасти положение – раздача оружия рабочим, – был сделан неохотно и под давлением народных масс. Но в конечном итоге оружие было роздано, и в больших городах восточной Испании фашисты были разбиты усилиями прежде всего рабочего класса, при поддержке ряда воинских частей, сохранивших верность правительству (жандармерия и т.д.). На такие усилия способен, мне думается, лишь народ, поднявшийся на революционную борьбу, то есть верящий, что он сражается за нечто большее, чем просто сохранение статуса кво. В уличных боях в течение одного-единственного дня погибло три тысячи человек. Мужчины и женщины, вооруженные одними ди- намитными шашками, бежали через площади городов на штурм зданий, в которых засели отлично обученные солдаты с пулеметами. Такси, мчавшиеся со скоростью 100 километров в час, с ходу давили пулеметные гнезда, устроенные фашистами в стратегически важных пунктах. Даже не зная ничего о захвате земли крестьянами и о создании местных советов, трудно было поверить, что анархисты и социалисты, эта опора сопротивления, могли видеть цель своей борьбы в со- хранении капиталистической демократии, которая – особенно с точки зрения анархистов – была не более чем централизованной машиной обмана масс.

А тем временем рабочие получали оружие и на данном этапе не собирались выпускать его из рук. (Год спустя было подсчитано, что каталонские анархо-синдикалисты все еще имеют 30 тысяч винтовок). Во многих местах владения профашистских помещиков были захвачены крестьянами. Наряду с коллективизацией промышленности и транспорта, делались попытки образовать зачаточные органы рабочей власти: создавались местные комитеты, рабочие патрули сменяли старую буржуазную полицию, профсоюзы формиро- вали отряды рабочего ополчения. Конечно, этот про- цесс не всюду шел одинаково – в Каталонии он продвинулся дальше, чем в других районах страны. Были районы, где местные органы власти оставались почти без изменений, в других же местах они уживались бок о бок с революционными комитетами. Кое-где были созданы независимые анархистские коммуны. Некоторые из них продержались около года, а затем были разогнаны правительством. В Каталонии первые несколько месяцев власть находилась почти целиком в руках анархо-синдикалистов, контролировавших большую часть основных отраслей промышленности.

Таким образом, то, что произошло в Испании, было не просто вспышкой гражданской войны, а началом революции. Именно этот факт антифашистская печать за пределами Испании старалась затушевать любой ценой. Положение в Испании изображалось как борьба „фашизма против демократии“, революционный характер испанских событий тщательно скрывался. В Англии, где пресса более централизована, а обще- ственное мнение обмануть легче, чем где бы то ни было, в ходу были лишь две версии испанской войны: распространяемая правыми – о борьбе христианских патриотов с кровожадными большевиками, и левая версия – о джентльменах-республиканцах, подавляющих военный мятеж. Суть событий удалось скрыть»[5].

Orwell_in_Spain

Антифранкийская партия POUM, 1936 год (Оруэлл в последнем ряду, третий справа)

<…>

Все это привело к тому, что Оруэлл стал подвергать сомнению сам смысл социализма – как в «Дороге на Уиган-Пирс». Что же такое на самом деле взволновало его до такой степени, что он поехал в Испанию?

«Мы жили в обществе, в котором надежда, а не апатия или цинизм, были нормальным состоянием духа, где слово „товарищ“ действительно означало товарищество и не применялось, как в большинстве стран, для отвода глаз. Мы дышали воздухом равенства. Я хорошо знаю, что теперь принято отрицать, будто социализм имеет что-либо общее с равенством. Во всех странах мира многочисленное племя партийных аппаратчиков и вкрадчивых профессоришек трудится, „доказывая“, что социализм, это всего-навсего плановый государственный капитализм, оставляющий в полной сохранности жажду наживы как движущую силу. К счастью, существует и совершенно иное представление о социализме. Идея равенства – вот, что привлекает рядовых людей в социализме, именно за нее они готовы рисковать своей шкурой. Вот в чем „мистика“ социализма. Для подавляющего большинства людей социализм означает бесклассовое общество. Без него нет социализма. Вот почему так ценны были для меня те несколько месяцев, что я прослужил в рядах ополчения. Испанское ополчение, пока оно существовало, было ячейкой бесклассового общества. В этом коллективе, где никто не стремился занять место получше, где всего всегда не хватало, но не было ни привилегированных, ни лизоблюдов, – возможно, было предвкушение того, чем могли бы стать первые этапы социалистического общества. И в результате, вместо того, чтобы разочаровать, социализм по-настоящему привлек меня. Теперь, гораздо сильнее, чем раньше, мне хочется увидеть торжество социализма. Возможно, это частично объясняется тем, что я имел счастье оказаться среди испанцев, чья врожденная честность и никогда не исчезающий налет анар- хизма, могут сделать приемлемыми даже начальные стадии социализма»[6].

<…>

Из заметок Оруэлла о философии анархизма совершенно не следует, что он был анархистом. Однако он понимал значение этого слова, чего не скажешь о многих из его литературных современников. Свое отношение к анархизму он определил в Испании, а по возвращении стал одним из спонсоров организованного Эммой Гольдман лондонского отделения SIA (Международной антифашистской солидарности) – благотворительной организации, созданной испанскими анархистами. Он дружил с несколькими редакторами Freedom, был активистом Комитета защиты Freedom Press, а впоследстии – Комитета защиты Freedom. Лондонцы, вероятно, помнят, как Оруэлл выступал на митингах Комитета: за генеральную амнистию дезертиров военного времени и против интернирования испанских беженцев. Как и анархисты, он часто высказывался по таким вопросам, которых избегали «левые» в целом. Но позиция реалиста, «простого человека», не позволяла Оруэллу с его темпераментом принять такую абстракцию, как анархизм, в качестве политической философии.

orwellgoat

<…>

«Одним из самых убедительных писателей-анархистов» Оруэлл считал «изобретательного прагматика» Кропоткина[7], но с осторожностью относился к «тенденции к тоталитаризму, проглядывающей в анархистской или пацифистской концепции общества. В обществе, где нет закона и – теоретически – принуждения, общественное мнение является единственным арбитром, определяющим нормы поведения отдельной личности. Но это общественное мнение в силу огромной тяги стадных животных к единообразию отличается еще меньшей терпимостью, чем любая система, основанная на законах. Когда человеческое сообщество управляется определенными „заповедями“, которые нельзя „преступить“, тот или иной индивид имеет возможность проявлять некоторую эксцентричность в своем поведении. Но когда это сообщество управляется – теоретически – лишь „любовью“ или „разумом“, личность испытывает постоянное давление, вынуждающее ее и думать и поступать, как все, без всяких отклонений»[8] (Polemic, сентябрь/октябрь 1946 года).

<…>

С другой стороны, «если рассматривать возможности, то совершенно ясно, что анархизм подразумевает низкий уровень жизни. Конечно, это не обрекает людей на голод или постоянный дискомфорт, но исключает возможность существования, которое сегодня считается желательным и разумным, – с кондиционером, большими автомобилями и всевозможными гаджетами. Производство, скажем, самолета – настолько сложная задача, что для ее выполнения необходимо спланированное, централизованное общество, со всем его репрессивным аппаратом. И пока люди вдруг не изменили своей природы, необходимо четко разграничивать свободу и эффективность» (Poetry Quarterly, зима 1945 года).

Для Оруэлла это не было недостатком анархизма (он не любил роскоши). В другом тексте он писал: «Я всегда считал, что настоящее решение наших экономических и политических проблем ведет к упрощению, а не к усложнению жизни» (Tribune, 12 апреля 1946 года). Именно этот ключевой тезис позволил Оруэллу занять «реалистическую» позицию, отвергающую анархизм. Он не менял ее с тех пор, как впервые написал об этом в романе «Дорога на Уиган-Пирс»: «Похоже, мы уже не вернемся к более простой, свободной, менее технизированной жизни. Это не фатализм, я лишь констатирую факт. Бессмысленно сопротивляться социализму на том основании, что вы – против „пчелиного улья“: „пчелиный улей“ уже есть. Мыслящий человек должен не бороться против социализма, а очеловечивать его. Как только начнется установление социализма, те, кто видит „прогресс“ насквозь, окажутся в оппозиции. По сути, это их особая задача. В машинизированном мире они должны быть перманентной оппозицией, а это вовсе не обструкционизм или предательство. Но сейчас я говорю о будущем. На данный момент единственный верный курс любого честного человека – будь то тори или анархист – это курс на установление социализма»[9].

Из статьи Колина Уорда «Оруэлл и Анархизм».

Перевод: Саша Мороз
Редактура: Саша Писарев

Полный текст статьи можно прочитать в сборнике «Оруэлл в семейном кругу и в среде анархистов».

[hr]

Литература:

[1] Оруэлл Дж. Почему я пишу // Оруэлл Дж. Эссе. Ста- 
тьи. Рецензии. Т.II. – Пермь: КАПИК, 1992.

[2] Orwell G. The Road to Wigan-Pier. – London: Penguin 
Classics, 2014.

[3] Tам же.

[4] Оруэлл Дж. Памяти Каталонии. – М.: АСТ, 2003.

[5] Там же.

[6] Там же.

[7] Orwell G. The Writer’s Dilemma // Observer, 22 августа 1948 г.

[8] Оруэлл Дж. Политика против литературы: заметки о «Путешествиях Гулливера» // Оруэлл Дж. Лев и единорог. – М.: Московская школа политической литературы, 2003.

[9] Orwell G. The Road to Wigan-Pier. – London: Penguin 
Classics, 2014.

Рубрика: История, Культура, Политика, Статьи | 1 комментарий

«Чтобы корабль не утоп»

Погружение России в системный финансово-экономический кризис, начавшийся в январе 2014 года, сопровождается неизбежными ухудшениями во всех сферах жизни. Гуманитарная сфера, которая и так давно выпала из области забот государства, также продолжает коммерциализироваться. Снижение финансирования в последние годы приводит как к нарушениям трудовых прав в вузах, так и к падению качества образования в целом. Преподавателей увольняют, отдельные вузы закрывают в ходе «оптимизации». Новый бюджет грозит снижением реальной заработной платы работникам образования при росте трудовой нагрузки, сокращением ряда рабочих мест и падением качества образования, вызванным ухудшением соотношения между численностью преподавателей и обучающихся. Невзирая на протесты активистов, правительство игнорирует снижение доступности и качества образования, к которым приводит предусмотренное проектом бюджета уменьшение финансирования.

Конечно, трудовые права в вузах не всегда соблюдались и до урезания финансирования, однако теперь это приобрело особый размах. В первую очередь вызывают тревогу нарушения прав преподавателей по политическим мотивам, напрямую с экономикой не связанные. Нельзя не вспомнить произошедшее демонстративное увольнение профессора А.Б. Зубова из МГИМО из-за того, что он опубликовал статью в газете «Ведомости», в которой подверг критике действия России на Украине и присоединение Крыма. Еще одним ярким примером является увольнение в марте 2015 преподавателей СПбГУ: Д.В. Дубровского, зарекомендовавшего себя не только в качестве ученого, но и как правозащитника, занимающегося, в частности, межэтническими конфликтами, и И.И. Куриллы, одного из известнейших специалистов в области российско-американских отношений. Причиной стало нежелание руководства СПбГУ нанимать на должность профессоров людей, открыто выражающих собственную позицию по общественно-значимым вопросам не только на личных страницах в социальных сетях, но и в СМИ. Отчислением из вузов угрожают также и студентам за участие в оппозиционных акциях.

Однако сейчас говорить о политических мотивах отчислений становится все сложнее, ведь в экономический кризис с ростом безработицы, снижением зарплат и стремительным ростом цен немногие могут позволить себе рисковать своим местом ради убеждений. Ущемление прав преподавателей и студентов теперь все чаще имеет экономическую подоплеку. «Оптимизация», проводимая в рамках программы развития образования, ускоряется в вузах по всей стране непосредственно за счет преподавателей. Чтобы повысить им заработную плату и выполнить таким образом майские указы президента, администрация сокращает преподавательский состав, ничуть не волнуясь из-за того, что у оставшихся преподавателей нагрузка растет опережающим по отношению к зарплате темпом.

Еще одним из частых нарушений трудовых прав в вузах являются задержка и невыплата зарплат. В первую очередь этим «славится» РГГУ: подобное случалось в вузе в 2014 году, затем летом 2015-го, когда преподавателям были выплачены отпускные частями и с задержкой, а 8 октября 2015 года более 20 преподавателей института психологии имени Выготского РГГУ объявили забастовку, отказавшись выходить на работу из-за невыплаты зарплаты. Причиной протеста преподавателей РГГУ, работающих в вузе по совместительству, стали проблемы с документами: учебное управление не подписало вовремя справку о нагрузке, из-за чего позже совместители, проработавшие уже месяц, не могли получить зарплату. 30 октября 2015 года преподаватели МФТИ, крупнейшего национального исследовательского университета страны, оказались в подобной ситуации. Письмо ректору против невыплаты зарплат подписали около 90 сотрудников МФТИ, что составляет 10% профессорско-преподавательского состава вуза.

Одним из первых изменений, не лучшим образом повлиявшим на высшее образование в России, стало подписание Д. Медведевым в ноябре 2009 года закона, регулирующего деятельность двух ведущих вузов России: МГУ и СПбГУ. Университетам был присвоен особый статус «уникальных научно-образовательных комплексов, старейших вузов страны, имеющих огромное значение для развития российского общества». В соответствии с законом выборность ректора была отменена. При этом президент получил полномочия переназначать на новый срок либо досрочно освобождать ректора от занимаемой должности. Поначалу кроме СПбГУ и МГУ должность ректора была назначаемой лишь в федеральных университетах (всего их десять), где руководителя назначало правительство РФ. Но затем, с законом «Об образовании», вступившим в силу 1 сентября 2013 года, число вузов, ректор которых назначается правительством, возросло: в их число теперь входят НИУ ВШЭ, МФТИ, МИСиС и другие.

Я.И. Кузьминов, переназначенный правительством ректор НИУ ВШЭ, объясняет изменения так: «Выборность – это черта западного университета. Ректор там скорее медиатор. Он выбирается из наиболее уважаемых профессоров, отказывается от исследовательской работы, получает тройную профессорскую зарплату и в половине случаев рассматривает это как вычет из научной жизни. В России же ректор — это кризисный менеджер. В 1990-е годы – это человек, который пытался заткнуть все дыры, чтобы корабль не утоп, а в 2000-е – человек, который ищет ресурсы. Отсюда тенденция к профессионализации положения ректора: он становится профессиональным менеджером»[ref]Интервью в «Ведомостях» № 3543 от 06.03.2014[/ref]. Учитывая экономическое положение в стране, вероятно, сейчас ректоры должны вновь сосредоточиться на затыкании дыр в своем корабле.

СПбГУ, один из вузов, получивших «особый статус» и назначаемость ректора в придачу, уже ощущает на себе плоды «профессионального менеджмента». Следствием того, что назначаемый ректор больше не подотчетен ученым советам университета, стал разрастающийся бюрократический аппарат. Учебный процесс, как жалуются преподаватели, теперь все более сводится к достижению формальных показателей — без понимания того, что такое наука и образование и какая нужна стратегия, чтобы выйти на более высокий уровень преподавания. Создается впечатление, будто людям, стоящим во главе вуза, «совершенно все равно, фабрикой управлять или вузом».

Пример неэффективности нынешней политики руководства СПбГУ – решения, анонсированные на ректорском совещании 12 октября этого года. Начиная с 2016 года порядок проведения государственной итоговой аттестации (ГИА) резко меняется: в первую очередь речь идет об изменении состава государственной экзаменационной комиссии (ГЭК). Несмотря на то, что по министерским правилам работодателей должно быть от половины состава ГЭК, руководство университета выразило заинтересованность в том, чтобы комиссии формировались из работодателей на 100%. Как следствие, преподаватели теряют нагрузку (часы за участие в комиссии), чувствуют недоверие со стороны руководства, опасаются за свой авторитет среди студентов. Кроме того, всем ясно, что перемены скажутся и на качестве оценки знаний. У внешних экспертов-работодателей нет ни времени, ни знаний, чтобы оценивать экзамен. Считается, что таким образом выпускникам обеспечивают возможность получить работу, но кто гарантирует, что принимающие будут заинтересованы в новых кадрах и в принципе занимаются кадровыми вопросами? Студенты тоже не в восторге от нововведения: внешние члены комиссии часто не понимают академических задач работы и выставляют необъективные оценки.

Еще одно изменение касается тематики дипломных работ учащихся. Сейчас университет настаивает на направлении уже утвержденных тем организациям-работодателям для согласования. А со следующего года студенты вообще теряют право определять себе тему самостоятельно: список будет создаваться работодателями. Студентам оставляют «лазейку»: при соблюдении некоторых условий учащийся может выбрать тему сам, в число же этих условий входят хорошая успеваемость, «наличие серьезных научных источников», выполнение 2-3 курсовых работ на эту тему. Однако нетрудно понять, что на деле эти уступки вряд ли будут реализовываться. В пользу нововведения приводится, мягко говоря, неоднозначный аргумент: появление заказных исследований. Разумеется, в случае с естественными науками это может являться бонусом, но в гуманитарной сфере «заказ» всегда снижает качество и научность работы.

Преподаватели гуманитарных факультетов СПбГУ не понимают, зачем введены новые правила для всего университета: «Заказное исследование всегда строится на уже существующей картине мира, то есть там нечего исследовать, это не наука. А ведущий вуз страны все-таки должен готовить аналитиков, способных именно к грамотному глубинному научному анализу. Если образование и науку объявят приложением к бизнесу, то мы лишимся того самого креативного потенциала, который нам так нужен». Преподавателей подобные решения низводят до уровня «инструкторов» – это сравнение приводят сами профессора – проводящих уже сформулированное кем-то прикладное задание, ведь теперь они теряют право самостоятельно предлагать исследовательскую тематику. Существует серьезный риск, что и сама форма дипломной работы может измениться. «Просим вас сдать в учебный отдел списки рекомендуемых тем по вашим кафедрам. Обращаю ваше внимание, что по этим темам в дальнейшем будет дано заключение работодателей, а значит темы желательно формулировать с ориентиром на позицию внешних экспертов», – написали преподавателям. Внешними экспертами будут «руководители крупных компаний». Как они будут оценивать темы научных работ – пока остается вопросом. Или работы уже не должны быть научными? У многих преподавателей появляется плохое предчувствие, что не всем внешним экспертам будут понятны специализированный научный язык, необходимость развития новых направлений, ведь они, в принципе, не обязаны в этом разбираться.

Усиление связей с работодателями не компенсирует вероятный риск затруднения и даже прекращения работы над фундаментальными и теоретическими темами. «Университет, таким образом, превращается в придаток капиталистической индустриальной системы, которая поставила на поток производство «полезного» рационального знания. <…> Желание сделать из социологии, филологии, психологии и других областей знания науки инженерного толка, которые служили бы интересам тех или иных предпринимателей и государства, уничтожает саму идею знания, получаемого и создаваемого не ради денег, технического прогресса или повышения эффективности»[ref]Пост студента на стене ВКонтакте – https://vk.com/wall6937989_5030[/ref], – возмущение студента социологического факультета легко понять. Сейчас преподаватели выкручиваются, как могут, обещают студентам «бесконечно бегать по работодателям, чтобы согласовать любые предложенные ими темы». Надо отметить, что структура, которая создана в университете специально для утверждения тем работ представителями работодателей, на некоторых факультетах пока существует лишь на бумаге, и преподаватели вынуждены заниматься этим сами при том, что это в их обязанности не входит и никак дополнительно не оплачивается.

Явным нарушением трудовых прав в СПбГУ стали новые правила замен и переносов занятий. Теперь в случае болезни, командировки или отпуска за свой счёт преподаватель может перенести занятия на более позднее время только тогда, когда пропускается не более двух занятий (дней). В противном случае должна быть организована замена, причём оплата труда заменяющему проводится из средств, вычтенных со счёта уехавшего или заболевшего преподавателя. Непробиваемая бюрократическая волокита приводит к тому, что больничные и командировки профессора всё чаще вынуждены брать за свой счёт. Причём если у заведующего кафедрой не получается организовать замену, то он в принципе не может удовлетворить просьбу об отпуске за свой счёт. С учётом того, что заработная плата, по словам преподавателей, у них сейчас ниже, чем у рядового сотрудника деканата (35 тыс. рублей против 40), а надбавки чаще всего начисляются за формальные показатели, не имеющие никакого отношения к реальному учебному процессу и науке как таковой, преподавание в СПбГУ скорее приносит убытки, чем какой-то реальный доход. Один из преподавателей грустно признаётся: «Преподавание – это вообще, скорее, дорогостоящее хобби, а не работа. Если бы оно было единственным моим источником дохода, я бы уже давно ушёл в другую сферу». В этом мнении он, разумеется, не одинок.

И тем более странным на этом фоне кажется то, что оклад ректора в России (и в СПбГУ, в частности) сильно превышает зарплату ректора в Европе и в мире. За границей ректоры получают 3-4 профессорских зарплаты, и это, по идее, должно компенсировать то, что активный ученый получал бы с помощью грантов и другой научной деятельности. В нашей системе, как говорит уже упоминавшийся выше Я.И. Кузьминов, ректор должен играть роль менеджера: «Если мы хотим иметь сильного менеджера в образовательной системе, то, наверное, ему надо платить больше. Насколько больше, зависит от рынка». Однако насколько сильным менеджером является ректор, у подчиненных которого постоянно нарушаются права, понижаются зарплаты? Нужно ли платить столько менеджеру, не понимающему, какая стратегия нужна, чтобы выводить науку и образование на более высокий уровень, а не просто привязывать процесс получения знаний к потребностям рынка труда?

Ярким примером бюрократизации и формализации учебного процесса стали новые правила об использовании преподавателями помещений строго в соответствии с расписанием. Чтобы «контролировать реальное выполнение педпоручений», было решено выдавать ключи профессорам только в то время и по тем адресам, которые обозначены в расписании. Все студенческие и преподавательские инициативы, внеучебные встречи, студенческие кружки должны будут согласовываться, и на деле зависеть напрямую от службы охраны, которая, собственно, и будет выдавать ключи. «Может быть, я покажусь очень пессимистичной, но когда в учебном учреждении главным становится вахтер и сторож, это ни к чему хорошему не приводит», – задумчиво говорит об этом преподаватель социологического факультета СПбГУ. Сама формулировка – «контроль» над преподавателями – вызывает самые неоднозначные чувства: что это – очередное проявление недоверия к преподавателям? Как в этом, так и во всех вышеперечисленных решениях чувствуется стремление превратить преподавателей в бесправных, полностью зависимых от администрации работников. Преподаватель СПбГУ теперь не может оценивать знания собственных студентов в течение ГИА, он не может предлагать исследовательскую тематику своим дипломникам, уходит на больничный только за свой счёт и даже не имеет права получить ключ от аудитории, которая не значится в его расписании. Если это и есть противокризисная политика руководства СПбГУ, то выводы о ней можно сделать не самые утешительные.

[hr]

Комментарий к ситуации, сложившейся в СПбГУ, от сопредседателя Межрегионального профсоюза работников высшей школы «Университетская солидарность» Павла Михайловича Кудюкина:

— Что представляет собой «Университетская солидарность»?

Межрегиональный профсоюз работников высшей школы «Университетская солидарность» создан в апреле 2013 года. В настоящее время насчитывает 16 первичных организаций (вузовских и территориальных межвузовских) в Москве, Иваново, Архангельске, Нижнем Новгороде, Казани, Екатеринбурге, Улан-Удэ. Профсоюз объединяет работников профессорско-преподавательского состава, научных сотрудников, учебно-методических и учебно-вспомогательных работников. Не могут быть членами Профсоюза работники, по своим функциональным обязанностям представляющие и защищающие интересы работодателя (должностные лица, решающие вопрос приёма и увольнения, оплаты работников, а также сотрудники административных подразделений вузов). Самый высокий должностной уровень работников, которые могут быть членами профсоюза — заведующие кафедры, но для них с учётом их двойственной роли установлен усложнённый порядок приёма.

Профсоюз определяет себя как классовый, независимый от работодателей, власти и политических партий, демократический и интернационалистский.

— Что вы можете сказать по поводу назначаемости ректора в СПбГУ и некоторых других вузах?

Борьба против свёртывания университетского самоуправления и академических свобод — одно из направлений деятельности «Университетской солидарности». По поводу отмены выборности ректоров мы инициировали петицию на change.org, которая собрала около 2 тыс. подписей.

— Как вы можете охарактеризовать происходящее в СПбГУ в последнее время?

Новый порядок формирования ГЭК и определения тем дипломов — это в русле идей «большей привязки высшего образования к потребностям рынка труда» (в довольно примитивном понимании). В принципе, привлечение сторонних членов (не только представителей работодателей, но, например, учёных из исследовательских организаций или специалистов из экспертных структур) в состав ГЭК может быть полезным, но они не должны полностью заменять преподавателей в их составе, иначе есть риск, что будет (и то без гарантии) оцениваться практическая ориентация выпускной работы, но не её научное качество (и это касается не только гуманитарных наук).

Новые правила переноса/замены занятий, возможно, связаны с внедрением так называемых «эффективных контрактов», а по сути — «сдельщины» для преподавателей, оплаты на основе пооперационной оценки их труда. То, что при этом нарушаются их права, в том числе на оплачиваемый больничный — несомненно.

— Что могут предпринять преподаватели СПбГУ и как им в этом может помочь ваш профсоюз?

Бороться без самих преподавателей, объединённых в профсоюзную организацию, невозможно. «Университетская солидарность» может что-то предпринимать только там, где у нас есть первичные организации (собственно, именно они и есть профсоюз).

Вне коллективных действий на рабочих местах и обращений в трудинспекцию или в суд в случаях нарушений трудового законодательства в конкретных организациях возможны только привлечение общественного внимания к проблемам (через работу со СМИ, организацию подписания петиций, пикеты/митинги) либо обращение в госорганы (в то же Минобрнауки, которое, как правило, отвечает, что это внутренние проблемы вузов, на которые оно никак повлиять не может). Так что до тех пор, пока в СПбГУ не найдётся группа работников, готовых организоваться и вступить в профсоюз, наши возможности влиять на ситуацию там стремятся к нулю.

Анна Луганская — студентка, исследовательница.

Публикация этого текста стала возможной благодаря поддержке читателей «Открытой левой». Пожалуйста, помогите нам развиваться и публиковать больше подробных репортажей о социальном активизме и борьбе работников за свои права.

Рубрика: Политика, Право на труд, Статьи, Экономика | 9 комментариев

Вечная охота на Красного человека

homo2

Драматические события в России и Украине последних двух лет обозначили новый этап борьбы с «наследием коммунизма» на постсоветском пространстве. Этот призрак, по мере временного отдаления от своего источника – действительности «реального социализма» — приобретает все большее значение. Его конкретные черты, хранящиеся в динамичной коллективной памяти, расплываются и исчезают, в то время как общие признаки, необходимые для производства завершенной идеологической фигуры, становятся все более четкими и понятными. Утверждается, что похороненный четверть века назад как целое, коммунизм продолжает свою жизнь после смерти – в виде неуспокоенного мертвеца, отрыжки прошлого, отравляющей жизнь новых поколений.

Популярное объяснение несостоявшегося транзита к рыночной нормальности в России в начале 1990-х сегодня состоит в отсутствии некоего специального акта «покаяния», после которого будет забит последний гвоздь в крышку гроба коммунизма. Этот акт, насколько можно понять, предполагает единовременное насильственное очищение памяти на всех уровнях – от монументов и названий улиц до индивидуального сознания.

Враг, с которым нужно сразиться, опасен именно потому, что принадлежит больше прошлому, чем настоящему, и его материальность вторична и условна. Вы можете снести все памятники Ленину, но это не значит, что призрак коммунизма исчез навсегда. Напротив —  чем меньше у этого призрака внешних проявлений, тем могущественнее он становится.

Тема внутреннего раба, «красного человека», который прощается, но не уходит, стала важным посланием нынешнего нобелевского лауреата Светланы Алексиевич. По ее мнению, главной ошибкой рыночных оптимистов начала 1990-х была иллюзия, что с коммунизмом уже покончено. Молодое поколение, которое воспользовалось внутренней свободой, кредитами и ростом потребления, дало молчаливое согласие на гарантирующую этот «хлеб земной» авторитарную власть[ref]Алексиевич C. Время секонд-хэнд. Конец красного человека.[/ref].

Жертвы оказались недостаточны, и о «красном человеке» не получается просто забыть, мирно растворив его в новой действительности. «Он исчезнет с кровью», убеждена Алексиевич, и только тогда «в конце концов мы станем как все»[ref]«Быть человеком — это трудно. Но всегда нужно». Большое интервью Светланы Алексиевич TUT.BY.[/ref].

Владимир Сорокин выражается еще более определенно:«Постсоветский человек не только не хочет выдавливать из себя этот советский гной, а напротив, осознает его как новую кровь». Получается, что мы вообще лишены подлинной современности – ее место занимают гнилые остатки. Прорыв к этой украденной современности и возвращение в историческое время возможны не просто через формальную процедуру покаяния, но через потрясение, очистительную катастрофу[ref]«Постсоветский человек разочаровал больше, чем советский».[/ref].

Именно к этому сознательному и преступному нежеланию похоронить «советский труп»[ref]Владимир Сорокин: Помутнение умов в России — временная болезнь.[/ref] сводится главная претензия к сегодняшней российской власти. Она принципиально не представляется продуктом тех же сложных и запутанных отношений настоящего, которые определяют текущие военные конфликты в мире, экономический кризис, крах социального государства в Западной Европе или подъем радикального исламизма на Ближнем Востоке. Глобальная картина реальности упрощается и приобретает отчетливые манихейские черты кровавой схватки будущего и прошлого, в котором последнее в конечном счете исторически обречено.

homo-1

Актуализированная после российской аннексии Крыма в 2014 году идея «ожившего трупа» имеет своего предшественника: позднесоветский миф о «хомо советскус» — монстре, выведенном в ходе чудовищного эксперимента над человеческой натурой. Этому голему, заполняющему реальность, противостоит естественный «экономический человек», рациональность которого балансирует рынок и наполняет жизнью политический механизм либеральной демократии.

В социологии Юрия Левады и его последователей существование «хомо советикус» было научно установлено в ходе многочисленных опросов. Согласно определению Левады, отличительными чертами «советского человека» являются «принудительная самоизоляция, государственный патернализм, эгалитаристская иерархия, постимперский синдром»[ref]Гудков Л., Дубин Б., Зоркая Н. Постсоветский человек и гражданское общество. М.: Московская школа политических исследований, 2008.[/ref]. Этот «новый человек», выведенный искусственным путем еще в 1920-30-е гг., в основных чертах воспроизводит себя к началу 1990-х и «характеризуется индивидуальной безответственностью, склонностью к переносу вины за свое положение на любых других: правительство, депутатов, чиновников, западные страны, приезжих». Изменение внешних условий, и в первую очередь самих социально-экономических оснований советского общества, не привело к восстановлению человеческой «нормальности»: «разрушение прежних образцов не сопровождалось серьезной позитивной работой по пониманию природы советского общества и человека, выработкой других ориентиров и общественных идеалов»[ref]Там же.[/ref].

Постсоветский капитализм не мог быть построен не-капиталистическим человеком, и на пути к изменению базиса опять встает надстройка, пережиток – старый способ жизни, препятствующий новому.

Так же как сейчас на пути к «европейскому будущему» и рыночной нормальности встают обломки прошлого, полноте и завершенности сталинского социализма в свое время мешали препятствия в виде пережитков капиталистического общества. Необходимость Большого террора объяснялась обострением борьбы не с реальным классом угнетателей, уже давно потерявшим власть и собственность, но с физическими представителями «бывших классов», с ходячими пережитками и тенями. Эти призраки давно умерших классов оказывались хитрее и опаснее самих классов, когда-то проигравших в открытой борьбе. Тактика зомби была куда сложнее тактики живых – это постоянное переодевание, бесконечная смена масок, способность просачиваться в любые трещины прогрессивного единства народа и правительства[ref]Этот ход хорошо проанализирован в известной книге Шейлы Фитцпатрик «Срывайте маски. Идентичность и самозванство в России». М.: Росспен, 2011.[/ref].

Призраки бывших классов, создававших все новые препятствия на пути строительства социализма, уже не имели определенного места в системе производства, а потому могли проникнуть в подсознание представителя любого актуального класса, рабочего или крестьянина. Порабощенной волей такого человека управлял призрак эксплуататора, заставлявший его мыслить, говорить и действовать от своего собственного имени против своих собственных интересов. Поэтому любое случайно сорвавшееся слово «объективно» служило невидимому врагу.

homo4

Получалось, что настоящее сможет полностью стать самим собой, только преодолев элементы прошлого, постоянно ставящего палки в колеса. Борьба с «пережитками», таким образом, обретает насильственный и иррациональный характер – ведь действовать в мире теней можно лишь на ощупь, а их наличие проверяется при помощи специально воспитанного и не вполне достоверного чувства: бдительности, нюха на врагов, «умения распознавать» и т.д.

Луи Альтюссер прямо возлагал на идею «снятия» прошлого ответственность за сталинские преступления. Там, где элементы, перешедшие от прошлого, лишаются качества реальности и противопоставляются некой «подлинной» реальности, которая не успела осуществится до конца, открываются возможности для безграничного произвола. Ведь любым действительным отношениям, разногласиям и позициям, можно отказать в праве принадлежности к миру живых, объявив пережитками, которые необходимо беспощадно уничтожить.

Однако «прошлое никогда не бывает смутным или непроницаемым, оно никогда не может стать препятствием», а «настоящее может питаться тенями своего прошлого и даже отбрасывать эти тени в будущее». Прошлое настоящего не бывает чем-то, отличным от него самого, «это прошлое всегда вызывает в его памяти лишь все тот же закон внутреннего бытия – судьбу всякого человеческого становления»[ref]Альтюссер Л. За Маркса. C. 168.[/ref]. Так в Советской России, в силу сложных отношений между надстройкой и базисом, политические или идеологические особенности нового режима, порожденного революцией, смогли сохранить и воспроизвести элементы старого деспотического государства и придать им еще более страшный, бесчеловечный облик. Парадоксальным образом, эта активация старого, реставрация нависающего над обществом «этического государства», была произведена под лозунгом борьбы с «пережитками», для вытеснения которых требовался террор и чрезвычайные полномочия.

Сегодня «борьба с пережитками» также способна заменить собой все остальное. Это беспокойный дух, который также легко вселяется в институты, людей или камни, как и покидает их. Предлагаемые меры – де-коммунизация (изгнание духа из неодушевленных предметов) и люстрация (экзорцизм в отношении государства и общества) – решают только часть проблемы. Призрак коммунизма будет приходить на помощь правительствам всякий раз, когда потребуется объяснить собственные ошибки или преступления.

«Пережиток» превращается в подлинную жизнь, по отношению к которой действительность – всего лишь мираж, а реальность неполна и недостаточно реальна, чтобы оценивать ее исходя из ее собственных противоречий. Именно этот неверно поставленный «основной вопрос» позволяет осуществлять подмены и политические манипуляции, в результате которых живые люди борются с мертвецами и разрушают могилы, вместо того, чтобы находить настоящих противников из плоти и крови.

Проблема в том, что прошлое никогда не может быть снято, а настоящее всегда соткано из разнообразных пережитков, уникальное сочетание которых и создает новое, — новизна которого, в свою очередь, также всегда условна.

В сегодняшней путинской России, безусловно, существует наследие советского. Оно живет на всех уровнях – в особенностях массового сознания, в специфических традициях государственного аппарата, в частичной преемственности внешней политики «холодной войны». Наконец, оно живо в травмах пост-советской интеллигенции, которая осознает свою актуальную историческую миссию как борьбу с коммунистическим призраком. Но все эти элементы разорваны, они не составляют целого, которое можно было бы отделить от несоветского, постсоветского и даже досоветского. Ни по отдельности, ни в простом сложении, они не представляют какого-то ключевого противника, не формируют главный вопрос времени, ответив на который, можно уверенно сделать необратимый шаг из одной исторической эпохи в другую. Мобилизующий миф о «красном человеке» стал лишь еще одной линией политического напряжения, которая накладывается на другие фрагменты распавшегося советского наследия в их уникальном сочетании с новыми.

Такой взгляд не предлагает простого примирения с действительностью, но, напротив, требует постоянной работы по «расколдованию» советского, разложению его на составляющие,  — прогрессивные и реакционные, освободительные и закрепощающие, помогающие правящим элитам или, напротив, способные поставить под сомнение их право управлять.

Только так можно принять прошлое не как тень, нависающую над живыми, но как часть «ужасающе позитивной и активно структурированной реальности», которой «для обнищавшего рабочего являются холод, голод и ночь»[ref]Там же. С. 169.[/ref]. Единственной реальности, в которой мы существуем и которую хотим изменить.

Расширенная версия этого текста будет опубликована на английском в февральском номере E-Flux

Илья Будрайтскис — публицист, исследователь

Рубрика: История, Наука, Политика, Статьи | 14 комментариев

Женские образы в монументальном искусстве Донбасса

Работа над «зином» (или выпуск тематического самиздатского журнала) – важная практика политических и контркультурных движений, а также распространенная форма феминистского активизма. «Открытая левая» публикует один из материалов зина «Урбанфеминизм» в рамках товарищеского партнерства с проектом. Материал представляет собой исследование особенностей репрезентации женщин в монументальном искусстве советского Донбасса. 

«Soviet Mosaics in Ukraine» — это открытая онлайн-платформа (ukrainianmosaic.org), где мы два года назад начали собирать информацию про монументальные произведения советского периода, которые находятся в Украине. Мы обратили внимание на то, что до сих пор не существует какого-либо списка монументальных произведений, несмотря на то, что они повсюду, в каждом населенном пункте. Проект представляет собой архив фотографий и интерактивную карту, на которой можно выбрать конкретный регион и посмотреть объекты МДИ, а также информацию о них: название, время создания, авторов и какие-то важные факты.

Переходя к заявленной теме, важно отметить, что в СССР царила так называемая этакратичная гендерная система, которая предполагала государственный контроль в области приватной жизни, и если в капиталистическом обществе гендер — это симптом соотношения субъекта и власти, то в СССР представление о приватном и личном вытеснялось и модели индивидуального поведения были объектом государственной политики. Монументальное искусство, как один из рупоров государственной политики и идеологии, всячески эти модели транслировало, располагаясь просто на стенах домов и обращаясь напрямую к населению.

В советском монументальном искусстве вообще, не только на Донбассе, можно выделить несколько типов изображения женщин:

  1. «андрогинный тип» или «бестелесный». Изображались таким образом женщины-спортсменки или учительницы. И если говорить про Донбасс, то количественно это весьма значительная категория, «женского» в их образах всегда очень мало. Единственное: почти во всех образах женщина обозначалась очень отчетливо выраженными двумя кружочками — так изображалась грудь, и это реально такие шарики (даже на плоских изображениях они очень часто делались рельефными).

 

3_Arnautov_Mariupol_Shkola54_2

  1. «женщина-мать» или «колхозница» — довольно часто они соединялись в едином образе. Это женщина, в фигуре которой гипертрофированно подчеркнуты бедра, грудь, но особенное внимание уделялось конечностям. Их еще можно было бы назвать «женщины-деревья», поскольку они стоят на очень толстых, неестественно больших ногах, имеют огромные руки. Эти изображения женщины, отсылающие к иконографии древней культуры, в которой тоже подчеркивался живот, бедра, грудь. Тут идет речь о «культе матери», который развивался еще со сталинских времен и продолжался позднее (работы, про которые я сейчас говорю, — это примерно 1960-е гг.). Этот сталинский «культ материнства» имел довольно-таки прагматический смысл — увеличение народонаселения, что декларировалось различными способами, но на практике почти никак не поддерживалось. Стоит упомянуть, что в 1960-е гг. , и до, наверное, начала 1980-х гг., декретный отпуск составлял 56 дней до рождения ребенка и 56 дней после. Интересен такой переломный момент в развитии «культа материнства»: в 1955 году были разрешены аборты, в связи с чем идеология материнства стала насаждаться еще сильнее, поскольку у женщины уже официально появился выбор и идеология теперь призвана была стимулировать деторождение.

На групповых изображениях, где встречались мужские и женские образы, мужчины визуализировали достижения промышленности — науки и техники, а женщины в основном держали в руках колоски или занимались садоводством, воплощая достижения сельського хозяйства.

Кинотеатр «Союз» в Мариуполе; авторы: Я. Райзин, Н. Тихонов

На примере мозаик крытого рынка в Донецке можно сравнить утонченное изображение мужчины с изображением женщины, конечности которой непропорционально развиты. Также можно отметить разницу в одежде: женщины в рабочих халатах и фартуках, босые, а мужчина в элегантном костюме и туфлях, словно он оказался здесь случайно.

Мозаики крытого рынка в Донецке; автор: Владимир Терновых

Ещё один пример – Завод ТяжМаш (или Завод Ильича) в Мариуполе. Триптих местных художников-монументалистов, создан в начале 1970-х гг., здесь есть несколько панно, одно из них называется «Семья», другое «Спорт» и третье «Наука», оно довольно нейтральное, я не буду его, наверное, показывать. На первых двух мозаиках очень заметна разница в репрезентации мужчин и женщин.

Панно «Семья»: главная героиня — женщина, в изображении которой ярко выражены все эти черты, про которые я говорила, свойственные древним изображениям «женщины-богини»: живот, грудь, бедра, великанские руки-ноги и, конечно же, — дети. И вся композиция статична. Неподалеку на фасаде расположены мужчины (панно «Спорт»), очень витальные, динамичные, каждый мускул их проработан.

Панно Тяжмаша в Мариуполе; авторы: В. Константинов, Л. Кузьминков

Еще одно панно находится в интерьере одного из корпусов. Здесь изображена женщина, которая выбивается из общей композиции: она как-то летит, непонятно одета она или обнажена — это тоже «женщина-мать», рядом с ней дети. Остальные фигуры на композиции заняты работой, да и вообще в несколько другом стиле изображены. Тут есть ещё один персонаж, мы с местными исследователями в Мариуполе пытались с ним разобраться, и мнения у нас разошлись: женщина это или мужчина? Может, у кого-то из вас будут какие-то соображения на эту тему? В принципе, тут цветная шапочка — возможно, женщина, но грудь это или лацканы пиджака? Спорное изображение, но также единственное, где женщина находится среди работников, занимается какой-то индустриальной деятельностью, без ребенка и без колосьев в руках. В целом в этом интерьере изображено около 12 мужских образов, одна женщина-мать, и одна вот эта женщина или не женщина — не очень понятно.

Мозаики инженерного корпуса Азовмаша; автор: Лель Кузьминков

Мозаики инженерного корпуса Азовмаша; автор: Лель Кузьминков

Однако на Донбассе можно увидеть и достаточно нетипичные женские образы, схожие с традиционными архаическими, но в авторской трактовке.Панно «Земля Донецкая» художников Ивана Литовченко и Владимира Прядки представляет необычную, авторскую трактовку архаического женского образа. Когда я недавно общалась с Владимиром Прядкой, он говорил, что сам до сих пор удивляется, каким образом им разрешили это сделать — в такой вольной авторской манере. Мне кажется, что они все так зашифровали, что эта комиссия, которая принимала работу, просто не смогла даже разобраться, что к чему. Собственно, женщина лежит, кружочки — это ее грудь, терриконы — это ее ноги (колени), а колосья — это ее волосы. Это земля в образе женщины, а солнце — это мужчина, который обнимает ее руками и оплодотворяет, так сказать. Кроме того, были добавлены более реалистичные изображения семьи к этому панно. Еще несколько слов мне хочется добавить, хотя эта работа не так уж нам интересна в рамках гендерной темы, но здесь любопытна работа с материалом: натуральный необработанный гранит, небольшие металлические пластины — вся эта композиция выполнена без использования цвета, только серый гранит и блеск пластин, дающий свето-теневые эффекты, несмотря на весьма сложное техническое задание: панно не высоко и не низко, горизонтальный фриз под окнами — довольно нетипичное расположение, но авторам удалось очень удачно обыграть это пространство.

 Панно «Земля Донецкая»; И. Литовченко, В. Прядка

Перед тем, как перейти к следующему сюжету, мне хотелось бы вспомнить слова грузинской исследовательницы и художницы Кети Чухров: «В условиях социализма мы находим гендер в тех областях, где имеет место отсутствие социалистического или коммунистического проекта.» Творчество Аллы Горской, которая много работала на Донбассе, этому тезису практически соответствует, если не забывать о ее протестной деятельности: она была не только художницей, но и оппозиционеркой, гражданской деятельницей. Они работали вместе с мужем Виктором Зарецким как художники-монументалисты, а в советское время эта была очень высокооплачиваемая работа. Пока они имели возможность этим заниматься они делали большие заказы и получали за них высокие авторские гонорары — этими деньгами они всегда поддерживали репрессированных, тех, кто находился в тюрьме. Как рассказывали её друзья и знакомые, она собственными усилиями смогла развеять образ репрессированных, которые, возвращаясь из заключения, обязаны были нести ношу покаяния, вины за содеянное перед советским государством, тем, что устраивала для них пышные празднества, дарила цветы, устраивала концерты, публичные мероприятия, сводя на нет всю идею порицания. Эта деятельность в итоге привела к тому, что в 1970 году она была убита спецслужбами, что было завуалированно под то, что ее убил свекр (которого тоже нашли мертвым), это случилось в Василькове[1].

Протестная деятельность весьма способствовала тому, что Алла Горская начала работать с женской темой, и почти во всех ее работах, женский образ доминирует. Одно из выразительных произведений — панно «Женщина-птица»: фигура женщины с головой журавля. Оно было создано для магазина драгоценностей, который был построен в начале 1960-х гг. в центре Донецка[2].

Панно «Женщина-птица» в Донецке; авторка: Алла Горская

Эпиграфом к этой работе художница взяла слова из Велесовой книги: «И мать пела, как та красна птица, которая несла пращурам нашим огонь для жилищ их». Для всех своих работ она делала такие заметки, выписывала ключевые слова — очень много можно найти женских эпитетов: Женщина-пава, женские фамилии — Собачко, Приймаченко. Когда она начала заниматься монументалистикой, то стала изучать народное искусство, в основном, декоративную роспись, тут она упоминает Ганну Собачко и Марию Приймаченко (народные художницы, которые занимались декоративной росписью) — каждый раз, когда она про это пишет или упоминает, она говорит именно про художниц. Вообще, если обратиться к истории народной картинки (лубка), то художники появились гораздо позже (в 1980-х гг.), на территории Средней Надднепрянщины традиционно этим занимались женщины: они расписывали хаты, для этого они начали рисовать картоны — специальные расписные фризы, которые продавались для украшения хат[3]. И вот, собственно, она тут апеллирует к этим художницам. И архаическое женское чувство цвета она очень внимательно изучала всю жизнь (в работе над панно на ресторане «Витряк» она творчески перерабатывала наследие Ганны Собачко-Шостак.)

Панно «Ветер», ресторан «Витряк», Киев; авторы: А. Горская, В. Зарецкий, Б. Плаксий

Как заметила исследовательница творчества Аллы Горской Людмила Огнева, Алла Горская в письмах к своему отцу рассказывает, что хочет сделать монументальное панно с фигурой женщины, которая идет по полю пшеницы и разводит колосья руками, но ей запретили делать это и директивно приказали изображать шахтера и металлурга. Она их сделала — это основная работа на комплексе мозаик Школы №5 (всего там 8 панно). Пару слов об этих мозаиках. Алла Горская была авторкой эскизов, но там работала целая бригада выдающихся художников-монументалистов: ее муж Виктор Зарецкий, Галина Зубченко, Григорий Хрищетько, Григорий Синица, Борис Плаксий, Наталья Светличная, которая вообще не была художницей, но она была из тусовки шестидесятников, приезжала, вовлекалась в создание этой работы, и еще многие — их там было человек 12-15. Потому важна коллаборация художников, архитекторов и педагогов, потому что школа создавалась как новаторский образовательный комплекс, — архитектура задавала ход образовательному процессу, который отличался от стандартного «урок/перерыв/урок/перерыв». Утром дети заходили в один корпус, на протяжении дня они перемещались по всем корпусам и выходили через последний корпус. Активные уроки чередовались со спокойными, по ходу они посещали спортзал, бассейн и классные комнаты. Так выстраивались новая педагогическая система и новый архитектурный подход, дополненный монументальным оформлением.

В комплексе мозаик всего восемь панно. Вот основное, — мне кажется, по нему заметно, что оно немножко навязанное. Понятно, почему в Донецке изображали шахтера и металлурга, но потом оно повествует вообще про принципы бытия: человека, животного, космоса — всего (на нем изображена вода, недра земли, космос, все важные природные явления и явления бытия).

Мужские образы, маскулинность изображены в этом произведении настолько декоративно, что таким образом художница словно нивелирует их: мускулы, которые должны были подчеркивать мужественность, выглядят узорами, орнаментами на теле, украшением.

«Прометеи» мозаика школы №5 в Донецке; авторы: А. Горская, В. Зарецкий и др.

Однако работа, про которую она писала своему отцу, «Украина», была сделана в Мариуполе. До сих пор ее авторство принадлежит Галине Зубченко. Исследовательница Людмила Огнева, про которую я уже упоминала, общалась с художницами и говорит, что Алла Горская, как только заявила про идею создания панно «Украина», начала делать эскизы. Сравнивая их эскизы, видим, что у Зубченко образ Украины-женщины — это статичная женщина в наряде, в веночке, с какими-то декоративными орнаментами вокруг. У Аллы Горской же она в динамике: у нее развеваются одежды, руки распахнуты, будто она раздвигает те самые колосья пшеницы. Нельзя сказать, что панно  полностью отвечает эскизу Аллы Горской, но еще меньше оно соответствует эскизам Галины Зубченко[4].

«Цветущая Украина» панно в интерьере гастронома «Ласкаво» в Мариуполе; авторы: Галина Зубченко и Григорий Пришедько

После всех работ настало довольно сложное время для Аллы Горской и всей ее бригады, поскольку приблизительно в это же время было подписано так называемое «Киевское письмо» или «Письмо сто тридцати девяти»: 139 деятелей культуры и искусства написали обращение к государственному руководству с просьбой о прекращения репрессий против интеллигенции. Но, кроме того, что репрессии не прекратились, они так же обрушились на этих 139 подписантов. Борис Плаксий говорил, что они оказались без заказов, начали делать какие-то диафильмы, остались просто без средств к существованию. К ним обратился с предложением сотрудничества архитектор Владимир Смирнов, который понимал их положение, Плаксий считает, что он на этом спекулировал. Горская это чувствовала и не хотела идти на компромисы, но нужно было себя реабилитировать. С одной стороны, это была сделка с совестью, поскольку они никак не хотели сотрудничать с такими откровенно идеологизированными деятелями. Но, как говорит Борис Плаксий: «иначе нас ждала бы гражданская смерть, а также голодная смерть». Смирнов начал очень активно им помогать и предложил объект в Краснодоне — «Музей Молодой Гвардии», который имел огромное идеологическое значение и мог бы действительно их спасти. Как говорят современники Аллы Горской, возможно, она взялась за эту работу, потому что среди героев Молодой Гвардии, подпольной антифашистской группировки времен Второй Мировой Войны, была девушка — Ульяна Громова. И не столько ее убеждало, что она будет реабилитирована этим идеологическим заказом как художница, сколько ей самой было интересно сделать этот объект. Планировалось несколько работ, основное мозаичное панно «Эстафета» (другое название — «Флаг победы») и роспись Бориса Плаксия по фризу, которая не была реализована. К моменту, когда они согласились взяться за работу, у Горской уже был разработан эскиз. Эта работа площадью около 200 квадратных метров, то есть невероятно огромная (если смотреть на архивные фото церемонии приема в пионеры, то эти пионеры там как букашечки стоят). В сюжете мозаики женская фигура выделена белым цветом и является наиболее выразительной среди остальных фигур.

 

«Эстафета» Музей Молодой Гвардии в Краснодоне; авторы: А. Горская, В. Зарецкий, Б. Плаксий, (В. Смирнов)

К сожалению, Аллу Горскую заставили отказаться от авторства, поскольку к этому времени было очень много на ее счету разных свидетельств и она была, как в то время говорили, невероятно «неблагонадежной». Виктора Зарецкого и Бориса Плаксия спасло то, что они являлись членами партии, а у Горской не было никакой защиты, как она сама про это пишет: «Меня лишили авторства. Дашь покаяние — дадим авторство. Работать могу, а вот имени своего носить не могу. Перехожу на нелегальную работу. Да здравствует подполье в монументальном искусстве!». Но сейчас авторство уже возвращено, и в нашем архиве в том числе, но в советское время не было[5].

Такая история про мозаики, которые попались мне на глаза. Есть ещё очень много типовых женских образов спортсменок и матерей-колхозниц, но работы Аллы Горской абсолютно не вписываются в традиционный канон.

Я бы рекомендовала всем просмотреть архив изображений (на сайте) и просто сравнить визуально разные регионы. Я пока что внимательно изучила Донбасский район, в нем очень разнообразный материал, но если сравнивать с Киевом, то тут не так много женских образов. Например, работа Василя Овчинникова, которая находится во дворике музея, она очень женственная и даже импрессионистичная, на мой взгляд. Эта работа неофициальная: художник предложил ее в 1970-х гг. для фасада, но ему не разрешили. Он, работал директорм музея Терещенко много лет, и на протяжении 15 лет после работы он выходил во двор музея и  выкладывал мозаики, за свои деньги и в свое свободное время. Их около восьми, эта самая большая, она называется «Украинская мадонна» — подобных образов больше не встречалось в Украине нигде.

«Украинская мадонна», Киев; автор: Василий Овчинников

 

ВОПРОСЫ—ОТВЕТЫ:

На Донбассе было очень много работниц — и все восстановительные работы на заводах и фабриках после войны производились женщинами. Мозаики были гораздо позже, но этот период, получается, вообще никак не обрисован, не репрезентирован? Как ты думаешь, почему так получается?

Это один из ключевых вопросов гендерной тематики Советского Союза: почему рабочим был мужчина, а колхозницей была женщина; считалось ли, что роль хозяйки-колхозницы более природная? Из примеров Донбасса мы видели только одну (и то не на 100% точно!) женщину, которая была среди мужчин на производстве.

Удивительно, что регион позиционировался как модернистский, а в искусстве это не отразилось?

В искусстве модернизм был представлен в формальном значении. Художники активно экспериментировали с формой и материалами — здесь было множество новшеств в приемах, но контент все равно был продиктован идеологией правящей партии.

А мужчины, получается, изображались как герои греческих мифов: великаны, герои, красавцы? Или были еще какие-то вариации изображения мужчин?

Из примеров, что я показывала: мужчина, который, занимается садоводством, собирает урожай — он весь такой франт в красивом костюме и туфлях, весь из себя очень утонченный, а женщина рядом в каком-то халате… (и босая!)

А есть какие-то примеры не из тяжелой промышленности, а каких-то ткацких фабрик? [ref]О связи развития капитализма и патриархальных отношений см. Дорин Месси «Место женщины?» в «Урабанфеминизм Зин №0» (стр. 28–37) http://issuu.com/urbanfeminism/docs/urban_fem_zine_issue [/ref]

В Умани мне случалось видеть подобное, но там тоже были женщины-деревья, с огромными младенцами на руках. Ещё пример из Грузии (там тоже есть такой проект «Soviet Mosaics in Georgia», soviet-mosaics.ge), мне запомнилась мозаика из Кутаиси на спортивную тему, где женщины весьма женственны, с очень изысканными фигурами, движениями тел, общей пластикой, на панно также присутствуют фигуры мужчин, и у них схожие с женщинами принципы изображения. В наших же примерах важно вот что: женское тело принципиально изображается иначе.

____________________________

[1] Потом находилось очень много доказательств того, что это убийство было сфабриковано, но до сих пор никто не занимался пересмотром этого дела. Сейчас, когда уже Виктор Зарецкий умер, их сын пытается снова возбудить дело, добиться пересмотра, но никто этим не хочет заниматься — да что и говорить, когда единственная монументальная работа Аллы Горской, которая находится в Киеве, закрыта деревянными щитами в ресторане «Витряк», потому что так хотел его хозяин. Позже там располагалось кафе «Роад 66», и, кстати, хорошая новость, я буквально несколько дней назад в интернете увидела, что оно закрылось, возможно, появится теперь новый собственник, который размурует стену, перекрывающую эту мозаику (она уже в опасном состоянии — много лет была закрыта каким-то баннером, потом этими досками). Мы пытаемся каким-то образом обратить на происходящее внимание министерства культуры, хотя бы департамента культуры Киева. Но пока единственный случай включения мозаики в реестр культурных памятников — это мозаика Аллы Горской в школе №5 г. Донецка. Ещё во времена Ющенко художница Людмила Огнева, начала писать письма и добиваться того, чтобы мозаики были внесены в реестр культурного наследия, им тоже угрожала опасность разрушения, она писала-писала, и уже во времена Януковича они были признаны объектами культурного наследия.

[2] Сейчас после перестройки панно находится в интерьере Макдональдса, вернее, находилось, сейчас уже непонятно, что там происходит…

[3] Исключение — роспись по стеклу в Западной Украине, которой часто занимались мужчины.

[4] Пани Огнева до сих пор занимается этими исследованиями и пытается докопаться до истины, нужно ли пересматривать это авторство. Авторство сейчас закреплено за Галиной, а исполнение за ее мужем Григорием Прищетько, но она считает, что в авторстве нужно еще указать Аллу Горскую, поскольку однозначно понятно, что она принимала там участие. Ну, и еще одно такое бесспорное доказательство — эти две художницы (А. Г. и Г. З.) очень дружили, а после создания этой работы они целый год не разговаривали.

[5] Как ни странно, над этой краснодонской мозаикой постоянно висела какая-то угроза, все время ее хотели уничтожить, организовывали какой-то дополнительный конкурс, чтобы сделать другой объект, выискивали какие-то неведомые причины несоответствия, собирались ее сбить, постоянно были какие-то разногласия между руководством музея, комсомолом и руководством области. Если местные органы ее уже защищали, то Союз художников настаивал на уничтожении объекта. Спасла мозаику случайность, когда во время командировки Щербицкий (первый секретарь ЦК Компартии Украины) заехал в Краснодон, прогуливаясь, зашел в музей, похвалил работников музея, в первую очередь, этот монументальный объект, и сказал, что нужно что-то подобное сделать в Киеве во время строительства «Дворца Украина» («Палац Україна»). Его внимание было залогом сохранения объекта — после этого архитектору Смирнову, который это все придумал и воплотил, дали государственную премию.

 

Исследование Евгении Моляр подготовлено в рамках проекта «Донбасские студии», культурной платформы «Изоляция» при поддержке Фонда Г. Белля.

Расшифровка лекции и перевод с украинского: Ульяна Быченкова

Оригинальная версия текста и полный выпуск зина «Урбанфеминизм»

Рубрика: История, Культура, Наука, Статьи | 1 комментарий

Белый слон Екатеринбурга

eterno-ivica--elzin-museum

Здание Ельцин-центра, вызвав большой интерес, открылось в Екатеринбурге осенью 2015 года, т.е. во время, не располагающее к спокойным размышлениям, посещению музеев и каким-либо попыткам понять, чем были девяностые. Сложности на рынке труда, съежившиеся доходы людей, сокращения в университетах, физически ощущаемая непредсказуемость жизни почти каждого – все это мешает сосредоточиться на том, что действительно интересно в этом вопросе. Не вызвав сильных чувств, это здание побудило меня вспомнить, что уже несколько десятков лет многие политики, вещи, процессы, здания и проекты приходят в нашу общую жизнь в результате того, что кто-то с кем-то договорился. Почему одни договоренности овеществляются, оборачиваясь многомиллиардными зданиями, приличными зарплатами тех, кто в них работает и гарантированным им хотя бы на несколько лет будущим, а другие — распадаются? Об этом можно только догадываться. Мне, к примеру, интересно, почему инициаторы нескольких культурных проектов, начавшие в городе свою работу гораздо раньше работников Ельцин-центра, вынуждены еле-еле сводить концы с концами, не имея ни площадей, ни зарплаты, ни будущего, а их коллеги-культуртрегеры в будущее смотрят достаточно смело, ведь финансирование их деятельности, насколько я понимаю, — федеральное. Не исключаю, что со съеживанием бюджетов местных популярных культурных институций Ельцин-центр будет вызывать все более противоречивые чувства.

Мне также кажется символичным место, в котором здание возникло: неподалеку административные здания, а также отель «Хаятт» и несколько небоскребов – памятники пост-индустриальным иллюзиям города. Мемориальная библиотека Кеннеди, к примеру, построена рядом с Университетом штата Массачусетс и Архивом этого штата, и президент сам хотел видеть библиотеку, названную его именем, поближе к тем местам, где делается наука. Библиотека Кеннеди прекрасна, ее построил великий Йо Мин Пей. Имени архитектора, спроектировавшего Ельцин-центр, я не знаю, но здание не «читается», его трудно будет наполнить осмысленной культурной жизнью и привлечь туда людей. К тому же это – очень дорогое здание. Я работаю в университете, который также носит имя Ельцина, но, бывая в некоторых его аудиториях и коридорах, я особенно жалею иностранцев, с которыми в нем работаю: эти помещения чести вузу не делают. Увы, отечественные студенты к обшарпанным учебным комнатам привыкли с детства. Как исследователь, я занимаюсь мега-событиями и мега-проектами. В этом поле исследований очень популярен вопрос: что еще можно было сделать на эти деньги? (так называемый аргумент second best). Почему передовой госпиталь строится у нас на частные деньги организовавшего на Урале производство титана промышленника из Верхней Салды Владислава Тетюхина, а дорогущий музей – на государственные деньги? Бывая в Ельцин-центре, я буду спрашивать себя: зачем еще один «белый слон» в России 2015-го года?

Елена Трубина — доктор философских наук, профессор кафедры социальной философии УрФУ

Рубрика: Политика, Статьи, Экономика | 1 комментарий

Против военной операции в Сирии: речь Джереми Корбина

Syria_Corbyn

2 декабря после напряженных дебатов большинство депутатов британского парламента (394 против 223) поддержало участие британской авиации в кампании «антитеррористической коалиции», возглавляемой США, в Сирии. Российская ситуация, когда вступление в войну, предлагаемое президентом, в единогласном восторге поддерживается членами Совета Федерации при выразительном отсутствии какой-либо общественной реакции, превращает такое решение как бы не в политический вопрос. Спекуляции вокруг «национальных интересов» и «борьбы с терроризмом» объединяют, и отсутствие протеста цементируют внутренний консенсус. Если мы готовы безоговорочно поддержать свое правительство в таком важном вопросе, как война, то какое значение имеют наши возражения по поводу введения необоснованных поборов на дорогах или медицинской реформы? Позиция лидера лейбористской партии Джереми Корбина, призвавшего голосовать против вступления Британии в новую войну на Ближнем Востоке – неотъемлемая часть его мировоззрения, его левой политической позиции, его несогласия с миражами «общих интересов» управляющих и управляемых в любом виде. Мы публикуем полный перевод речи  Корбина, произнесенной накануне парламентского голосования.

[hr]

Г-н председатель,

Все здесь понимают, что отправка британских войск на войну – это самое серьезное, важное и морально трудное решение из всех, что нам приходится принимать в качестве членов парламента.

Предложение, вынесенное на сегодняшнее заседание правительством, одобряющее военные действия в Сирии против ИГИЛ (запрещена в России — ОЛ), ставит нас перед этим решением.

Это одно из тех решений, которые будут иметь далеко идущие последствия для всех нас – как здесь, в Британии, так и для населения Сирии и всего Ближнего Востока.

Для всех членов парламента принятие решения, которое ставит под угрозу жизнь мужчин и женщин, находящихся на военной службе, и практически неизбежно влечет за собой гибель невинных людей, это большая ответственность.

Оно должно рассматриваться с крайней серьезностью и уважением по отношению к тем, кто придерживается иной позиции относительно того, каким должно быть направление предпринимаемых действий.

Поэтому попытка премьер-министра назвать тех, кто планирует голосовать против правительства, «пособниками террористов», дискредитирует канцелярию премьер-министра и ставит под сомнение серьезность наших сегодняшних обсуждений.

С тех пор как на прошлой неделе премьер-министр представил парламенту свои аргументы в пользу расширения зоны бомбардировок до Сирии, количество сомнений и неотвеченных вопросов, возникших в обеих палатах парламента, только возросло и приумножилось.

Вот почему решение правительства провести это голосование сегодня вызывает такое беспокойство.

Было бы намного лучше, если бы нам позволили провести полноценные двухдневные дебаты, в которых смогли бы принять участие все члены парламента.

Напрашивается вывод о том, что премьер-министр в курсе усиления общественных возражений против его непродуманного стремления к войне и желает провести голосование до того, как потеряет над ним контроль.

Связано ли это с отсутствием настоящей стратегии, надежных сухопутных войск и дипломатического плана урегулирования сирийского конфликта, или же с неспособностью реагировать на последствия террористической угрозы, с кризисной ситуацией в связи с мигрантами или с жертвами среди гражданского населения – так или иначе, становится все более ясно, что предложение премьер-министра провести военные действия не случайно.

На прошлой неделе доводы в пользу бомбардировок Сирии, приведенные премьер-министром, касались главным образом возражений, инициированных уважаемым межпартийным комитетом по иностранным делам.

Принимая во внимание слабость доводов, представленных правительством, едва ли удивляет тот факт, что, как сообщил парламентский комитет прошлой ночью, премьер-министр не “учел надлежащим образом” их опасения.

Иными словами, в соответствии с оценкой комитета, доводы премьер-министра в пользу бомбардировок их не убедили.

После чудовищных и ужасающих терактов, которые в прошлом месяце произошли в Париже, в центре наших обсуждений должен оказаться вопрос о том, к чему приведет решение правительства о проведении военных операций в Сирии – к усилению или ослаблению нашей национальной безопасности.

Нет никаких сомнений в том, что так называемое “Исламское государство” создало режим сектантского и бесчеловечного террора в Ираке и Сирии. Нет сомнения также и в том, что оно представляет угрозу и для наших сограждан.

Сейчас вопрос сводится к следующему: к чему приведет расширение зоны британских бомбардировок с Ирака до Сирии – к ослаблению или усилению этой угрозы в Британии, к противодействию или разрастанию террористической кампании, которую ведет ИГИЛ на Ближнем Востоке.

Возможные ответы на этот вопрос не оправдывают предложение, вынесенное правительством. Напротив, они предостерегают нас, заставляя отступить и голосовать против очередного резкого действия, обреченного на поражение в бесконечной войне с террором.

Начнем с военных действий. Премьер-министр так и не объяснил, почему расширение зоны воздушных ударов на территорию Сирии существенно повлияет на существующую кампанию.

ИГИЛ уже подвергался бомбардировкам на территории Сирии со стороны США, Франции, Британии, России и других.

Вот уже больше года ИГИЛ подвергается бомбардировкам, и за этот период он как расширял, так и терял территории. Победы ИГИЛ включают в себя иракский город Рамади и сирийскую Пальмиру.

В заявление, что более совершенные британские ракеты изменят ситуацию, трудно поверить в то время, когда США и другие государства уже заняты поиском подходящих целей. Другими словами, расширение зоны британских бомбардировок вряд ли возымеет должный эффект.

Во-вторых, премьер-министру не удалось убедить практически никого, что даже если участие Британии в бомбардировках нарушит баланс сил, то имеются надежные сухопутные войска, которые смогут отвоевать территории, которые сейчас подконтрольны ИГИЛу.

На самом деле, совершенно ясно, что таких войск нет.

На прошлой неделе премьер-министр предположил, что военные формирования курдов или Свободной армии Сирии смогут заполнить эту брешь. Он даже заявил, что умеренные войска Свободной армии, насчитывающие 70 тысяч бойцов, готовы к координированному наступлению на ИГИЛ при поддержке с неба со стороны Запада.

Это заявление не выдерживает никакой критики. Силы курдов мало чем смогут помочь на суннитских арабских территориях, подконтрольных ИГИЛ. Не поможет и Свободная армия, состоящая из разнообразных группировок, которые вряд можно назвать умеренными и которые заняты в других частях страны.

Единственные сухопутные силы, которые смогут воспользоваться ситуацией успешной воздушной атаки на ИГИЛ, представляют собой радикальные джихадистские и салафистские группировки, действующие рядом с подконтрольными ИГИЛ территориями.

Вот к чему приведет кампания бомбардировок, предложенная премьер-министром.

Это объясняет, почему логика расширения воздушной кампании в конце концов потребует наземной операции со стороны Запада – что бы премьер-министр ни говорил сейчас об удерживании британских солдат за пределами театра военных действий.

В-третьих, военная цель атаки объектов ИГИЛ в Сирии не является частью последовательной дипломатической стратегии.

Резолюция 2249 Совета безопасности ООН, которая была принята после терактов в Париже и упомянута в сегодняшнем предложении правительства, не даёт Британии ясной и недвусмысленной санкции на бомбардировку Сирии.

Чтобы сделать это, надо обойти главу 7 устава ООН, на что Совет безопасности не согласится.

Резолюция ООН — это благоприятная рамка для совместных действий по пресечению финансирования, доходов от добычи нефти и поставок оружия ИГИЛ. Однако нет уверенности в том, что все это происходит всерьез.

Нет также серьезных доказательств того, что она используется для координации военной или дипломатической стратегии в Сирии.

И это происходит несмотря на очевидный риск эскалации в результате потенциально катастрофических инцидентов, таких как сбитый Турцией российский самолет.

В-четвертых, премьер-министр не разъясняет британцам существующих опасений по поводу последствий британских авиаударов в Сирии и возможной угрозы террористических атак в Британии.

Все, кто поддерживает предложение правительства, должны серьезно взвесить свое решение, прежде чем голосовать за отправку пилотов ВВС Британии в Сирию.

Предельно важно, господин председатель, быть честными с народом Британии о возможных последствиях действий, которые сегодня предлагает премьер-министр.

Я знаю, что опытные в военных делах люди, включая моих оппонентов в парламенте, утверждают, что расширение бомбардировок Сирии – я цитирую – «увеличит краткосрочные риски террористических атак в Британии».

Мы также должны помнить о положении жителей Британии. С момента террористических атак в Париже значительно увеличились случаи исламофобии, вплоть до физических нападений.

Послание должно исходить от всех членов парламента: мы не потерпим никаких форм антисемитизма, исламофобии или расизма в нашей стране.

И премьер-министр не предоставил никакой оценки влияния усиленной воздушной операции на потери среди гражданского населения в районах, захваченных ИГИЛ, или на растущий кризис, связанный с беженцами.

По крайней мере 250 тыс. человек уже были убиты в ужасной гражданской войне в Сирии, 11 млн человек остались без крова и 4 млн были вынуждены покинуть страну. Гораздо больше людей было убито режимом Асада, а не самим ИГИЛ. Усиление бомбардировок Сирии, несомненно, приведет к новым жертвам среди невинных граждан и превратит множество сирийцев в беженцев.

Вчера мне пришло сообщение от моего сирийского избирателя : «Я сириец из города Манбидж, который сейчас контролирует ИГИЛ. Члены моей семьи все еще там, и ИГИЛ пока не убил их. У меня есть вопрос к Дэвиду Кэмерону: “Можете ли вы гарантировать безопасность моей семьи во время бомбардировок моего родного города?”».

У Евросоюза нет широкой стратегии обеспечения гуманитарной помощи этим жертвам. Вы больше не можете бомбить без понимания того, как собирать осколки.

В конечном счете, возможно, наиболее важно то, что премьер-министр все еще совершенно неспособен объяснить, какой вклад британская бомбардировка Сирии может внести во всестороннее заключение политического соглашения по войне в Сирии.

Такое соглашение – единственная возможность для всех гарантировать изоляцию ИГИЛ и победить его. ИГИЛ был порожден вторжением в Ирак. Но он разросся в Сирии в хаосе и ужасе многосторонней гражданской войны.

Вместо града британских бомб, который мы хотим обрушить на Сирию, следовало бы увеличить свою роль в мирных переговорах в Вене. Необходимо вовлечь в этот переговорный процесс все мировые и региональные силы, которые могли бы содействовать созданию коалиционного правительства в Сирии, которое бы пользовалась поддержкой большинства ее населения. В контексте такого решения соседи Сирии, при международной поддержке, могли бы помочь освободить территории, занятые «Исламским государством». Но решающую роль в его разгроме могут сыграть только сами сирийцы.

Предложение правительства о начале военной операции в Сирии не основано на ясном и безусловном одобрении со стороны ООН. Это предложение также не было подтверждено убедительными ответами на семь вопросов, сформулированных парламентским комитетом по иностранным делам.

И оно явно входит в противоречие с тремя из четырех условий поддержки, принятых на конференции Лейбористской партии два месяца назад.

В течение всей прошлой недели мы в полной мере могли услышать голос растущей оппозиции правительственному плану бомбардировок – оппозиции по всей стране, оппозиции в парламенте и Лейбористской партии.

И протест против четырнадцати лет ужасных войн, охвативших ближневосточный регион, был в центре мотивации людей, которые избрали меня лидером лейбористов.

В свете этого внушительного списка военных интервенций Запада, Британия, вступая в новую войну, рискует получить больше, чем то, что президент Обама назвал «непреднамеренными последствиями».

Опыт Ирака, Афганистана и Ливии неотделим от темы сегодняшних дебатов. Противостоять новому безумному и поспешному решению – не вопрос пацифизма. Речь идет о простом здравом смысле.

Чтобы противостоять стремлению ИГИЛ снова вовлечь западные страны в военный конфликт в самом сердце Ближнего Востока нельзя просто переложить эту основную тяжесть на плечи наших союзников. Для этого необходимо отказаться в принципе играть по правилам, которые навязывает ИГИЛ.

Это в корне неправильно – сидеть здесь в Вестминстере, обсуждать проблему и начинать бомбардировки, подразумевая, что мы ее таким образом решаем.

Так было с Афганистаном, Ираком и Ливией. Итогом стал рост или снижение терроризма?

Премьер-министр говорил, что хочет увидеть консенсус вокруг своего решения о начале военной операции.

Такого консенсуса точно не будет. Его доказательства необходимости новых бомбардировок не работают. Все наши усилия сегодня должны быть направлены на то, чтобы приблизить к концу гражданскую войну в Сирии. После Ирака, Афганистана и Ливии, депутаты, которые собираются голосовать за предложение правительства, должны помнить о том, насколько ужасными были последствия предыдущих подобных решений.

Только мирное соглашение, принятое всеми сторонами, может нанести поражение ИГИЛ. И именно такое соглашение должно быть нашей главной и единственной целью.

Перевод Ильи Будрайтскиса, Галины Кукенко и Марины Симаковой.

Оригинал.

Рубрика: Политика, Статьи | Оставить комментарий

Оуэн Хэзерли о советской архитектуре

Оуэн Хэзерли – британский исследователь архитектуры, журналист и критик культуры, автор книг «На площади. В поисках общественных пространств постсоветского города», «Ланшафты коммунизма» и др. В конце октября Хэзерли прочитал лекцию в рамках международной конференцией «Долгая счастливая жизнь», организованной Музеем современного искусства «Гараж» совместно с Институтом модернизма.

Андрей Шенталь поговорил с Хэзерли о коммерциализации конструктивизма, ностальгии по семидесятым и о том, как и почему на Западе появился интерес к советской архитектуре. 

Вы объясняете свою ностальгию по временам социальной демократии «критикой нехватки амбиций и гротескного неравенства», и это, на мой взгляд, вполне справедливо. В то же время, повсеместная одержимость послевоенной архитектурой и искусством, нарастающая с середины нулевых, кажется мне подозрительной и даже опасной, потому что идеализация социальной демократии ограничивает политическое воображаемое и утопическое мышление. В этом году эта тенденция воплотилась в фигуре Джереми Корбина, лейбориста с умеренными политическими взглядами, которого сегодня считают чуть ли не радикалом.

Перед тем, как написать свою первую книгу [«Воинственный модернизм», 2009 — А.Ш.], я прочел слишком много Вальтера Беньямина. Я верил в то, что при определенной перспективе некоторые вещи из прошлого можно реактуализировать в настоящем. Думаю, это было серьезной ошибкой. Сегодня предельно ясно, особенно в Британии, что ностальгия по архитектуре социальной демократии легко уживается с неолиберализмом, во многих отношениях эта ностальгия связана с переоценкой стоимости конкретных объектов. Например, Белфрон Тауэр (Balfron Tower) в Лондоне продается как культовое здание, и архитектурная слава этой постройки напрямую способствует её приватизации. Так что уже пять лет я живу со следующим чувством: «Это совсем не то, что я имел в виду! Я имел в виду другое!»

sh1

Белфрон Тауэр

В то же время, это [обращение к архитектуре времен welfare state — А.Ш.] имеет смысл с точки зрения политического воображаемого. То, как я к ней обращаюсь, и то, как я к ней привязан, это вопрос о возможном и невозможном. Если вы, к примеру, скажете, что большая застройка бывшей индустриальной части Лондона должна состоять исключительно из нового социального жилья, в сегодняшних политических дискуссиях вас сочтут еще большим радикалом, чем Корбина. В этой связи полезно вспомнить, что именно такой подход когда-то был мейнстримом: он был не радикальным, а общепринятым. Лейбористы и либералы того времени подписались бы под этим. Высказывание о том, что вещи, которые сегодня называют утопическими, слишком амбициозными или коммунистическими, когда-то были нормой, считается чересчур левым. Я не хочу способствовать фетишизации, но она уже все равно произошла, и я уверен, что некоторым образом способствовал этому своими текстами об эстетике. Однако архитектура эстетична и осязаема, так что о ней невозможно (и скучно) писать как в чистой социологии.

В своем докладе вы упомянули штаб-квартиру Channel 4 Ричарда Роджерса и здание Ллойда в Лондоне, приводя пример того, как огромные корпорации и финансовый капитал ассимилирует прогрессивные конструктивистские идеи. Как мы сегодня можем вернуть их себе?

Я не знаю как, и, возможно, что вообще не стоит этого делать. Поскольку на лекции у меня было не так много времени, я говорил о здании Ллойда меньше, чем обычно. Мне кажется, что здание Ллойда — это одно из самых интересных зданий, построенных в Британии в XX веке. Я не знаю зданий в Лондоне, которые бы его превосходили, за исключением церквей Николаса Хоуксмура. Точка. Это — архитектурный шедевр. И я не думаю, что здание было пародией на Якова Черникова; его проекты могли послужить одним из источников вдохновения. У меня есть любимый анекдот по этому поводу. Когда здание начали строить, и уже было видно, каким оно будет, один из директоров Ллойда обратился к Роджерсу с вопросом: «Почему вы не предупредили нас, что оно будет выглядеть так?» На что Роджерс ответил: «Потому что я сам этого не знал». По этой причине оно и является шедевром. Здание Ллойда обращается к конструктивизму скорее как к теории, нежели как к эстетике: оно постепенно обретало все новые функции, постоянно развиваясь и отвечая на запросы разного времени [здание строилось около восьми лет — А.Ш.]. Конечно, в результате оно превратилось в фиксированный эстетический объект, который считается прекрасным (что действительно так). И это несмотря на то, что дизайн здания предполагает изменения и непрерывное развитие. Люди влюблены в это здание как в произведение искусства, так что теперь его невозможно изменить, и в этом заключается неразрешимое противоречие любой конструктивистской архитектуры, будь то здание Наркомфина или такая старая финансовая и капиталистическая институция, как лондонское здание Ллойда.

sh2

Здание Ллойда

Архитектура представляет собой настолько капиталоёмкий вид искусства, что подлинная коммунистическая конструктивистская архитектура при всем желании сейчас невозможна. Очевидно, что к авангарду можно отсылать и иначе – например, в сфере искусства, где на это требуется меньше ресурсов и денег. Но там возникает другой вопрос: станет ли такое произведение китчем? Группа «Что делать?» — показательный пример. Их работа представляет собой сознательную попытку продолжить проект, закончившийся в 1932 году с насильственным образованием советских художественных ассоциаций. Те аспекты их работы, которые отсылают к традиции 1920-х, представляются мне наиболее китчевыми. Я одобряю интерес к истории, если люди читают об определенных исторических событиях и пытаются в них разобраться, но я все меньше уверен в том, что подобные художественные проекты могут оказаться для нас полезными или поучительными. По этой причине я склонен считать сознательные попытки продолжения проектов, оставшихся глубоко в прошлом, достаточно глупыми.

Как вы объясните «остальгию» западных специалистов по советской архитектуре послевоенного времени? Хотя вы говорите, что это наименее интересный для них период, на этой конференции собралось много западных историков, которые занимаются именно послевоенными проектами.

Нет, нет, нет. Я имел в виду, что это было неинтересным тогда, когда все это строилось. В британских журналах по архитектуре, выходивших в период с 1954 по 1991 годы, не было ни малейшего интереса к советской архитектуре того периода. Никто не интересовался тем, что происходило в СССР. Единственный большой материал, вышедший в те годы в Британии, касался бумажной архитектуры Бродского и Уткина 1980-х. Это все. Кто-то был в курсе проектов микрорайонов и индустриального строительства, в курсе крупномасштабного проекта индустриального домостроения. Но на Западе были такие же проекты, пусть и менее масштабные, поэтому какое им было дело до Советского Союза? Есть, конечно, некоторые исключения: одна книга на немецком и один выпуск журнала L’Architecture d’Aujourdhui. Но это ничто по сравнению с огромным интересом Запада к советской архитектуре 1920-х и 1930-х.

Недавнее открытие послевоенной архитектуры случилось в области фотографии прежде, чем в архитектурной критике. Люди путешествовали по Восточной Европе по своим делам и натыкались на такие необычные здания, как Российская Академия наук, здание Министерства автомобильных дорог Грузинской ССР в Тбилиси и Киевский крематорий. Источником интереса были вовсе не архитектурные круги, там этот интерес сформируется позднее. Большинство людей, профессионально занимающихся такой архитектурой, собралось на конференции в Гараже. Такие люди, как Элке Бейер и Георг Шолхаммер, занимаются научными исследованиями, стараясь понять идеи, стоящие за этими зданиями. Но большая часть опубликованного на английском, немецком и французском языках — это фотографии, а не история архитектуры: книга «Советские остановки» (Soviet Bus Stops) Кристофера Хервига, «Социалистический модернизм» (Socialist Modernism) Романа Безьяка и, конечно, большая книга Фредерика Шобена «СССР: Сфотографированные Космические Коммунистические Конструкции» (CCCP: Cosmic Communist Constructions Photographed). Они способствуют чрезвычайной эстетизации архитектуры, что, в принципе, свойственно фотоальбомам. Научная ценность этих изданий заключается лишь в том, что они приглашают какого-нибудь специалиста вроде Жана-Луи Коэна написать вводную статью и уже пост-фактум объяснить, что запечатлено на фотографиях.

sh3

Крематорий в Киеве

В своей книге «Ланшафты коммунизма» я хотел сделать нечто совершенно иное. Я следовал следующему правилу: никаких руин, только то, что существует и функционирует сегодня. Я очень старался избежать чего-то вроде: «Вау! Классные советские развалины! Эра космических полетов! Космос!». Не знаю, насколько это удалось, но факт остается фактом: фотографы узнали об этом раньше архитектурных критиков, потому что эти вещи были неизвестны научной среде (за исключением советских книг). Западный учебник по советской архитектуре XX века мельком упоминает проспект Калинина, здание секретариата Совета Экономической Взаимопомощи или микрорайоны как символы того, что Советы вновь стали модернистскими. Вообще все, что происходило в период после строительства МГУ (это здание воспринималось c зачарованным ужасом, как пугающий «Другой» западных небоскребов, например, к Сигрем-билдингу) и вплоть до бумажной архитектуры 80-х, абсолютно неизвестно на Западе. Неосвоенность этой территории привела к ее ориентализации западными исследователями. Также, несмотря на некоторые сходства с западными аналогами, для советского модернизма 1960-80 гг. нередко характерен орнаментализм, пропагандистский характер и элементы народного творчества. Это делает его в достаточной степени необычным для того, чтобы быть воспринятым в качестве «Другого».

sh4

Книга Хэзерли «Ландшафты коммунизма»

Я думаю, что интерес к советскому модернизму, который включает в себя и 20-е, тесно связан с интересом к социальной демократии. Оба тренда относятся к чему-то, что когда-то было мейнстримом, а сегодня считается невозможным. Это следствие чувства, свойственного многим людям, которым сегодня меньше 40 (я хотел бы подчеркнуть, что речь идет именно о поколении): после 79-го и тем более после 89-го года что-то пошло совсем не так, мы утратили нечто очень важное. Отсюда видно, что критика социально-демократического — и зачастую советского — городского планирования была довольно глупой. В 70-х и 80-х западные писатели смотрели на социальную демократию как на тоталитаризм –. будто бы предоставление миллионам людей водопровода, центрального отопления и домов, в которых не протекает крыша – предоставление всего этого людям, а не свободному рынку – было сталинистским актом. Причем эта критика исходила от людей, которые больше всего выиграли от социальной демократии. Представители поколения 1960-х, обеспеченное бесплатным образованием, работой в условиях полной занятости, растущим качеством жизни, культурой планирования и прогресса, решили, что это все вещи скучные и патерналистские. Для них эти вещи были нормой, поэтому они и не казались им ни интересными, ни ценными. Людей, родившихся в конце 70-х и позднее, беспокоит тот факт, что у предыдущего поколения были все те блага, которых нет у них (или у нас), и от которых предыдущее поколение отказалось в угоду собственной инфантильности. Я думаю, что интерес к советской оттепели и эпохе застоя – периодам, в значительной степени отличающимся от западных социальных демократий, но в то же время имеющим с ними много общего – объясняется тем, что они были искаженной моделью Запада. Иногда это дает возможность [исследователям — А.Ш.] говорить о социальной демократии как о чем-то экзотическом. 

Как вы думаете, может ли интерес к советской архитектуре объясняться тем, что она была более радикальной (в силу тех возможностей, которыми обладала архитектура в системе плановой экономики), чем ее западный аналог?

Вполне. Разница заключается исключительно в масштабе происходящего, но я не уверен в существовании разницы на уровне содержания. В Восточной Европе (кроме Восточной Германии, Чехословакии и некоторых небольших территорий вроде Силезии) индустриализация происходила в 1950-x, 60-х и 70-х. Это эпоха полномасштабной урбанизации Польши, Румынии, Болгарии, Венгрии, Югославии и стран Балтии, этим объясняются масштабы тамошней трансформации. Мне эта точка зрения представляется более обоснованной, чем все остальные. В качестве примера можно взять книгу Шобена «CCCP: Cosmic Communist Constructions Photographed». Анализ, проделанный автором, не укладывается в следующую схему: «Вот такой была советская экономика, а вот таким был результат x и y…». Фактически он предполагает, что архитектура того периода была настолько странной и необычной в силу зарождающегося национализма (ведь большинство интересных сооружений того времени были построены в отдаленных республиках, а не на территории сегодняшней России), что якобы свидетельствует о наличии сил, которые в дальнейшем должны были принести им независимость. Таково рассуждение Шобена, но я думаю, что это полная чушь. Тому нет ни единого подтверждения. Ведь если вы посмотрите на то, что происходит с архитектурой в этих странах после обретения независимости, то увидите, что в Латвии, Грузии и Казахстане архитектурная культура, характерная для периода с 50-х по 80-е годы, протянула не дольше, чем в Киеве или Петербурге. Если что-то из этих тенденций и выжило, так это постмодернизм, признаки которого можно обнаружить в зданиях 80-х вроде Белого дома в Москве. Это повлияло на возвращение монументального неоклассицизма, преобладавшего в Москве в 90-е и 2000-е. Он был особенно ужасен. Не уверен, что его архитекторы в свое время считали, что создают нечто радикальное и, тем более, националистическое.

sh5

Острава-Поруба

Когда я писал о советской архитектуре, то старался говорить о том, как она возникала за счет тех отличительных особенностей советской системы – не обязательно за счет ее радикализма, если не говорить о масштабе, связанном с национализацией земли. Ключевым моментом стала индустриализация XX века. И в этом смысле страны, с которыми стоит сравнивать, скажем, Болгарию и Грузию — это Греция, Турция и Португалия. Здесь урбанизация происходила в соизмеримых масштабах и в тот же исторический период. Существенное различие состоит в том, что в этих регионах не появилось микрорайонов, хорошо спроектированных городских видов и архитектурных ансамблей. После урбанизации и индустриализации 60-х в городах Греции сохраняется традиционная планировка улиц, однако те здания, которые возводятся, оказываются слишком высокими, а застройка слишком плотной, потому что это строительство, основанное на спекуляциях застройщиков, а не на централизованном планировании. Интересно было бы сравнить Грецию и Болгарию – в этом куда больше смысла, чем в сравнении СССР с Францией. Или сравнить СССР и Латинскую Америку, когда можно отталкиваться от схожих проблем – таких, как урбанизация и периферийность. Дело в том, что в России никогда не было трущоб или бараков. Конечно, они какое-то время существовали в СССР и в зоне его влияния, некоторые существуют и до сих пор, но они не превратились в определяющй тип поселений, как это произошло в Латинской Америке. Если сравнивать микрорайон с фавелами [трущобами, расположенными на склонах гор — А.Ш.], то микрорайон только выигрывает от этого сравнения. Лишь идиоты могут говорить, что трущобы превосходят микрорайоны с точки зрения урбанизации. Другой вопрос, насколько эти микрорайоны лучше греческого или турецкого жилья, построенного в то же время на основе финансовых спекуляций.

Такие исследователи, как Гжегож Пёнтек, Куба Снопека и вы сами (я имею в виду, например, вашу недавнюю публикацию в Guardian) изучают микрорайоны – Новые Черемушки, Беляево и Чертаново. Не кажется ли вам, что романтизация этих районов отдает ориентализмом и колониальностью, потому что как исследователю вам не доступна реальная жизнь этих сообществ, но только стоящие над ней градостроительные планы или архитектурные идеи?

Не знаю, кто и что здесь романтизирует. Я не знаю, откуда Куба, но Гжегож из Варшавы, и если он хочет писать о микрорайонах, то их там предостаточно. Куба решил писать о Беляеве в Москве, а не об аналогичных проектах, осуществленных в Варшаве в тот же период, в том же масштабе и согласно тем же системам, потому что в Беляеве жили все эти классные художники: Булатов, Гройс и т. д. Из его исследования становится ясно, что настоящий хипстерский культурный кластер был советским микрорайоном массовой застройки. Понятное дело, что он лукавит, потому что в реальности типичное место — это не Беляево со всеми его крутыми жителями. Типичным местом будет эквивалент Беляева на окраинах Екатеринбурга или Перми, потому что по-настоящему типичное место не находится в пятнадцати минутах езды от центра Москвы на метро. Гжегож и его коллега Ярослав Трибус писали о районе Урсынов в Варшаве, который примерно того же размера, что и Беляево. Не думаю, что он смотрел на него глазами иностранца, представляя его чем-то экзотичным, потому что большая часть Варшавы состоит из микрорайонов. Учитывая мое британское происхождение, в моем случае это более проблематично. В Британии подобные окраины, застроенные панельными домами, встречаются гораздо реже в силу незапланированного развития британских городов. Они очень редко подходят под это описание. Высотки в центральной части города куда более распространены. В то же время во Франции множество микрорайонов. Микрорайон – это фактически французское изобретение. Советская версия парижских окраин вроде Сарселя была импортирована при Хрущеве. Но даже в случае Британии высотное социальное жилье не является такой уж редкостью. Главное отличие заключается опять-таки в масштабе. Что касается другой части вашего вопроса, то я пишу архитектурную историю, а не социологию. Меня интересует, как и почему появились эти места, а не как они работают. Может быть, в изучении городского планирования и есть ориентализм, но я так не думаю.

sh6

Сарсель

Отношение к микрорайону как к уникальному советскому феномену проблематично, поскольку микрорайон – это нечто наименее советское во всей советской архитектуре. Сталинская архитектура действительно ни на что не похожа. Карл-Маркс-аллея в Берлине, Нова Хута в Польше, Острава-Поруба в Чехословакии или Соцгород в Запорожье уникальны. Сталинский барочный стиль, возможно, наследует изящной архитектуре империализма XIX века, Beaux-Arts, которая была популярна на 50 лет раньше, однако использование сталинского стиля в постройках для рабочего класса не имело аналогий или эквивалентов. Что касается микрорайонов, то миллионы людей по всему миру за пределами бывшего СССР и стран социалистического лагеря живут в подобных местах. В СССР и государствах-сателлитах их было чуть больше, потому что они служили целям первичной урбанизации, в отличие от Франции или Нидерландов, где микрорайоны были средством реконструкции и предоставления нового жилья после войны.

В своей лекции вы упоминаете «новый эмпиризм» — стиль, испытавший влияние рациональности Ле Корбюзье, но в то же время заигрывающий с квази-историчной имитацией английского экстерьера. В российском контексте некоторые историки используют понятие «постконструктивизм» как некую «оперативную» категорию для того, чтобы разрушить гомогенный образ Сталинской архитектуры (указывая, в частности, на то, что конструктивистский метод имел место даже в 1930-х). Можете ли вы сказать, что эти термины чем-то схожи?

Нет, не совсем. Постконструктивизм — это ретроспективный термин, указывающий на то, что конструктивистский дизайн стал тяжелым и классическим, в то время как «новый эмпиризм» был светлым и оптимистичным и использовался иным образом. Да и орнамент в нем не всегда был классическим. Поскольку оба стиля представляют собой формы модернизма, обогащенные декоративными деталями, они могут казаться похожими. Тем не менее, мало что объединяет, например, Харлоу Нью Таун (Harlow New Town) или Королевский фестивальный зал (the Royal Festival Hall), детали которых являются способом претенциозной идентификации, с поздними сооружениями братьев Весниных, которые отсылают и указывают на растущую монументальность и вес конструктивистского дизайна. Конечно, и те, и другие здания – это примеры отступления от чистого, настоящего модернизма, но на этом, думается, их общие черты заканчивается.

sh7

Royal Festival Hall

У меня есть вопрос об этике сохранения архитектуры. Многие авангардные здания в СССР были построены во времена нехватки материалов, к тому же многие из них не реставрировались должным образом на протяжении многих лет. Люди, все еще проживающие в этих шедеврах архитектуры (и не воспринимающие их в качестве таковых) ждут их скорейшего сноса, чтобы получить новые комфортабельные квартиры. Они не скрывают своего враждебного отношения к интеллектуалам, защищающим эти дома – так было во время отстаивания Стройбюро в Королеве. В этом случае благородная идея консервации памятников фактически противоречат той идее, которая стоит за этими зданиями.

Вероятно, сегодня наименее привлекательным аспектом модернизма представляется вера в устаревание и соответствующее постоянное изменение архитектурной среды, которое кажется невероятно расточительным с точки зрения ресурсов и, вместе с тем, прибыльным для застройщиков. На этом уровне рассуждения тот факт, что сохранение модернистских зданий вступает в противоречие с изначальным архитектурными задумками, меня не беспокоит. Сохранение определенно противоречит этим идеям, но архитекторы мертвы, они не могут ничего возразить. К тому же большинство модернистских зданий на Западе так или иначе построены в соответствии с более высокими стандартами, чем современное спекулятивное жилье, а часто и лучше сделаны. Жалобы на то, что люди хотят покинуть знаковые модернистские постройки, которые нравятся только эстетам, с тем, чтобы переселиться в новое хорошее жилье, бывают довольно сомнительны. В случае с Садами Робина Гуда (Robin Hood Gardens) в Лондоне опрос жителей доказал обратное. Однако группы, занятые сохранением архитектурного наследия, зачастую не заинтересованы в общении с жителями своих любимых домов, а в некоторых случаях они даже способствуют выселению жителей. Выселение людей из модернистских районов города с целью освобождения места под новые застройки для богатых — это большая проблема в Великобритании, и кампании по сохранению этих мест в качестве социального жилья (например, таких скучных системных объектов, как Эйлсбери или Carpenters Estate в Лондоне) сейгодня часто пересекаются с архитектурными кампаниями. Академики из университетских колледжей и общественные активисты работали вместе против уничтожения и расселения Эйлсбери.

Вопрос, который вы поднимаете, звучит несколько иначе в российском контексте, потому что советские здания, особенно здания 1920-х, были очень плохо построены. Я подозреваю, что существует некоторая возможность минимального ремонта зданий, пока люди в нем живут, хотя если им действительно могут предложить приличное жилье за те же деньги (в чем я сомневаюсь), то не стоит видеть в этом проблему.

Интервью: Андрей Шенталь

Рубрика: История, Культура, Наука, Статьи | 2 комментария

Эрдоган как пособник ИГИЛ?

erdogan

 В свете серии кровавых атак на Париж, мы могли бы ожидать от лидеров государств тех действий, которые обычно предпринимаются в подобных обстоятельствах: объявления всеобщей и решительной войны с теми, кто ее развязал. Но они, по всей видимости, не собираются этого делать. Уже на протяжении года в их руках сосредоточены все средства для того, чтобы разрушить ИГИЛ( запрещено в России). Но они просто-напросто отказываются пользоваться этими средствами. Еще недавно весь мир наблюдал, как главы государств делают жесткие заявления на саммите Большой двадцатки в Анталии, и там же братаются с президентом Турции Реджепом Тайипом Эрдоганом – человеком, чья негласная политическая, экономическая и даже военная поддержка ИГИЛ позволила последним совершать кровавые бесчинства в Париже, не говоря уже о бесконечной череде подобных злодеяний на Ближнем Востоке.

Каким образом можно полностью истребить ИГИЛ? Внутри региона все знают ответ. Все, что надлежит сделать – лишь развязать руки курдскому сопротивлению: повстанцам из партии «Демократический союз» в Сирии и Рабочей партии Курдистана в Ираке и Турции. На данный момент, это главные силы, которые ведут наземные операции против ИГИЛ. Они показали себя чрезвычайно эффективными с военной точки зрения. И кроме того, они являются непримиримыми идеологическими оппонентами ИГИЛ.

Вместо этого, подконтрольная партии «Демократический союз» территория Курдистана в Сирии находится под полным эмбарго со стороны Турции, а силы Рабочей партии – под продолжающимися бомбардировками турецких воздушных сил. Помимо того, что Эрдоган сделал почти все возможное для истребления сил, выступающих против ИГИЛ, существуют также серьезные доказательства тому, что его правительство негласно помогает самому Исламскому государству.

Скандальным было бы предположить, что Турция, государство-член НАТО, могла бы каким-либо образом поддерживать организацию, хладнокровно убивающую западных граждан. Это как если бы государство-член НАТО поддерживало Аль-Каиду. С другой стороны, есть основания полагать, что правительство Эрдогана также поддерживает сирийскую ветвь Аль-Каиды (Джабхат-аль-Нусра), а также некоторое количество других боевых организаций, исповедующих идеологию консервативных исламистов. Институт прав человека при Колумбийском Университете подготовил внушительную базу доказательств поддержки Турцией Исламского государства в Сирии.

Выходит, что такова истинная позиция Эрдогана. Еще в августе, вскоре после победы в Кобани и Гир Шпи, партия «Демократический союз» была близка к тому, чтобы установить контроль над Джараблусом. Это последний удерживаемый ИГИЛ город на границе с Турцией, используемый исламистами для снабжения их столицы Ракки оружием, новобранцами и другими ресурсами. Все поставки туда проходят через Турцию.

Аналитики предсказывали, что ели курды захватят Джараблус, Ракка в скором времени тоже падет. Ответом Эрдогана стало объявление Джараблуса «красной линией»: если курды нападают, он отвечает на это военными действиями против «Демократического союза». Таким образом, Джараблус по сей день находится в руках террористов, де-факто при военной протекции со стороны Турции.

Почему все это сходит Эрдогану с рук? Главным образом, за счет объявления «террористическими» всех групп на территории Турции, ведущих военные действия против ИГИЛ. Действительно, в 1990-х боевики Рабочей партии Курдистана вели кровопролитную войну с Турцией, в результате чего партия попала в список мировых террористических организаций. Однако, за последние 10 лет партия радикально сменила стратегию, отказавшись от сепаратистских тактик и приняв строгую политику недопустимости насилия мирным гражданам.

РПК помогала в спасении тысяч мирных езидов, находившихся под угрозой геноцида со стороны ИГИЛ в 2014 году, а курдский Отряд народной самообороны – дружественная РПК организация – занимался защитой христианских общин в Сирии. Сегодня стратегия РПК заключается в том, чтобы инициировать мирные переговоры с государством и внедрять местной демократической автономии на территориях, подконтрольных Народной демократической партии. Изначально бывшая националистической, после смены повестки эта партия стала символом всего лево-демократического спектра турецкой политики.

НДП, будучи нацеленной на практики низовой демократии и защиту прав женщин, противостоит всем аспектам реакционной идеологии радикальных исламистов. Июньская победа НДП на выборах лишила Эрдогана большинства в парламенте. Эрдоган отреагировал с большой изобретательностью: он инициировал новые выборы, объявил войну ИГИЛ и совершил против него лишь одну демонстративную атаку, чтобы затем обернуть всю свою военную мощь против Рабочей партии в Турции и Ираке, обвинив Народную демократическую партию в поддержке террористов.

NDP

Далее последовала серия кровавых террористических акций внутри Турции – в Анкаре, Суруке и Диярбакыре, – якобы произведенных ИГИЛ, но загадочным образом направленные сугубо против гражданских активистов, связанных с НДП. Пострадавшие неоднократно свидетельствовали о том, что полиция препятствовала проезду скорой медицинской помощи к раненым, а также применяла слезоточивый газ против тех, кому удалось выжить.

В результате, НДП ослабила свое политическую активность за несколько недель до новых выборов, назначенных на ноябрь, опасаясь новых массовых убийств. Электорат НДП также практически не участвовал в выборах, в результате которых партия Эрдогана получила большинство в Парламенте.

Мы не можем с уверенностью говорить обо всех нюансах отношений Эрдогана с Исламским государством, но в каких-то вещах можем быть относительно уверенными. Если бы Турция объявила такую же мощную блокаду ИГИЛ, как на подконтрольных курдам территориях в Сирии, либо проявила тот же принцип «позитивного невмешательства» в отношении Демократического союза и Рабочей партии, какой она транслирует в отношении ИГИЛ, этот запачканный кровью «халифат» давно бы прекратил свое существование, и, возможно, парижских убийств можно было бы избежать. А если бы Эрдоган сделал это сегодня, уничтожение ИГИЛ стало бы вопросом нескольких месяцев. Но никто из западных лидеров ни разу сподобился призвать к этому Эрдогана.

Скорее, мы услышим от этих политиков призыв к свертыванию гражданских свобод и урезанию прав мигрантов ради всеобщей борьбы с терроризмом. Их метод решения проблемы настолько же неэффективен, сколь неприемлем с политической точки зрения. Но Турция — их «стратегический союзник». А потому, они готовы продолжать спокойно общаться с человеком, который фактически делает все возможное, чтобы продлить жизнь Исламскому государству.

 

Дэвид Гребер — американский антрополог и социальный активист, автор книги «Долг: первые 5000 лет истории»

Перевод Наталии Протассени

Оригинал

Рубрика: Политика, Статьи | 4 комментария

Как политизировать трагедию

paris-3

Я пишу это на следующее утро после того, как серия террористических атак в Париже унесла жизни более 120 человек, и писать об этом кажется отвратительным. Сейчас, когда мир все еще приходит в себя, есть что-то бесчеловечное в идее заставить всех выслушивать твои «умные мысли».

Если поэзия после Аушвица – варварство, то варварство и писать колонки после Парижа. Не политизируйте трагедию, не используйте массовое убийство как аргумент в дешевой полемике, не выпаливайте je te l’avais bien dit [я же говорил!], не спекулируйте на телах убитых, не переводите внимание на себя, не переводите внимание на политику.

Если вдуматься, это странно: смерть – явление политическое, и нет ничего более политического, чем атака террористов. Такие события происходят по политическим причинам и имеют политические последствия. Полезно иметь мнение в спокойное время, но в моменты кризиса – абсолютно необходимо.

И все же. Отвращение накатывает, когда о беспрецедентных мерах французского правительства по закрытию границ говорят, что если б это было сделано раньше, то и трагедии можно было избежать; когда начинаются разговоры о глобальной угрозе ислама и чужаков в наших рядах; когда с самодовольным видом заявляют, что ограничение права на ношение оружия сделало людей беззащитными.

И речь не только о правых: многие самопровозглашенные левые используют резню как сцену для своих моралистических моноспектаклей. А что, если бы атакующие были белыми, — все бы тогда говорили, что они просто сумасшедшие? А вы знаете, что не-мусульмане тоже постоянно совершают зверские преступления? Почему вы сопереживаете жертвам этой трагедии, а не всех других, происходящих в мире? Все эти тела существуют лишь для того, чтобы доказать: я все это время был прав, — понятно вам?

Раньше задача оставить свое мнение при себе касалась лишь небольшой доли населения, но теперь речь идет обо всех нас. Большая часть всех этих мнений высказывается онлайн, в социальных сетях, и кажется абсолютно, решительно неправильным с умным видом рассуждать о событии, разрушившем жизни сотен людей, с помощью того же инструмента, который используют, чтобы поделиться мнением о сериале или футбольном матче.

Во многом это особенность самих социальных сетей: вас все время поощряют «высказаться» и «присоединиться к диалогу», заполнить квадраты на экране словами, потому что ваши мысли на любую тему стали очень важными. В общей со всеми гонке за высказыванием вы сами не заметите, как споткнетесь о мертвых. Наши мысли пропитаны кровью. Выразить что-то, кроме скорби, чудовищно.

Но посмотрите, что уже сейчас говорится. Прошлой ночью президент Франции Франсуа Олланд, выступая рядом с концертным залом Батаклан, где погибли десятки, сказал: «Мы будем бороться, и наша борьба будет безжалостной». Больше войны, больше смертей, больше трагедии.

По ТВ выступают эксперты, объясняющие, что все это вина мигрантов и чужаков, как будто беженцы, спасающиеся от насилия, каким-то образом принесли это насилие вместе с собой. Больше репрессий, жестокости, погромов. Мы знаем, что террористические атаки проводятся, чтобы стравить людей друг с другом и резко повысить уровень государственного насилия, — и вот людей стравливают друг с другом, а государство объявляет о намерении повысить уровень насилия.

Это уже политизация трагедии, и громко выступить против этого также значит политизировать трагедию. Неужели это недопустимо?

Политики так любят призывать

Политики так любят призывать «не политизировать».

За день до парижских атак двое террористов взорвали себя в бейрутском районе Бурж эль-Баранейх, преимущественно населенном шиитами. Жертвами теракта стали сорок три мирных жителя. Ведущие новостные агентства, такие как Reuters, сразу же сообщили о нападении на «оплот Хезболлы».

Человеческий облик жертв был никому не интересен, они были безапелляционно записаны в ряды политической партии, которую в реальности могли и не поддерживать – главное, теперь они были не люди, они были «Хезболла». А место, где они жили и погибли, в этом описании больше похоже на укрепленный замок, а не на обычный жилой район.

Конечно, многие выразили солидарность и с жертвами этого теракта. Но, разумеется, это звучало как политизация трагедии. Разве и это было недопустимо?

Если быть последовательным, то команда «не политизировать» означает не придавать чей-либо смерти какое-либо дополнительное значение: она как бы не касается того, о чем ты сам привык беспокоиться, она вообще не касается твоей жизни. Такой подход, отделяющий смерть одного от жизни других, представляет один тип политики. Есть и другой. Необходимо настаивать на том, что признание человечности жертв также имеет политическое значение, так как трагедии слишком часто используются как предлог для цивилизационного конфликта или преследования тех, кто и так преследуем.

Существует политизация, которая использует смерть для достижения конкретных политических целей, и есть политизация, которая отвергает любой сценарий, кроме призыва к освобождению. Этот подход настаивает на политической природе трагедии, не пытаясь поместить ее в ту или иную нарративную нишу или пропустить картины кровопролития через «правый» или «левый» оптический фильтр. Напротив – именно подлинная политика позволяет всего этого избежать.

Ответом на преступление должна быть солидарность. Полная симпатия на стороне жертв – всех без исключения жертв. Необходимо настаивать на праве иметь мнение, но не понимающую мину того, кто всегда видит все наперед, а безусловную солидарность перед лицом разрушения. Бороться против тех, кто атакует концерты и кафе, бомбит города, используя для этого истребители или свои собственные тела, против тех, кто отказывает мигрантам в убежище и тех, кто заставляет их бежать. Бороться за всех, кто страдает, против тех, кто приносит страдание.

Сэм Крис – британский публицист.

Перевод Ильи Будрайтскиса и Ильи Матвеева.

Оригинал.

Рубрика: Политика, Статьи | 1 комментарий

«Наличие аудитории — ложь этого акционизма»

«Открытая левая» продолжает публикацию разных мнений из активистской и культурной среды вокруг акции Петра Павленского. Мы уверены, что это событие, не оставившее никого равнодушным, тем не менее, не должно оставаться «вещью в себе», недоступной для критики и переосмысления. Однако никакая критика, пусть и справедливая, не отменяет главного — нашей безусловной солидарности с человеком, решившимся на поступок и брошенным за него в тюрьму. Мы безусловно поддерживаем требование немедленного освобождения Павленского, и двух мнений по этому вопросу быть не может.

[hr]

Анатолий Осмоловский — художник, куратор, теоретик искусства

Акции Павленского — линия, идущая от Бренера, которая характеризуется предельной серьезностью. Для Бренера операционным публичным образом был образ античного героя, для Павленского — это образ аскета-юродивого. Павленский прямо провоцирует власть на репрессии, и, конечно, такая позиция требует железной веры в собственное дело. У Павленского все на своих местах: политическая риторика, картинка, прямое действие. Все работает как единый механизм: текст очерчивает аудиторию, картинка захватывает СМИ, прямое действие создает угрозу власти. Однако в этой цельности содержится и единственная, по видимости, слабость. Любая цельность вызывает отвращение своей законченностью, она не предполагает развитие, а только отторжение. Особенно это актуально для художественной среды, которая развивается диалектически. Уже сейчас молодые художники крайне раздражены действиями Павленского. Вне сомнения, оно будет только нарастать.

Акционисты 1990-х были в буквальном смысле против всех. Даже против своего ближайшего окружения. Важным инструментом этой негативности была левая политическая ориентация — абсолютно внеконтекстуальная, маргинализированная на тот момент. У Павленского совсем другая констелляция. Он имеет свою аудиторию. Эта аудитория — либеральная оппозиция и все те люди, кто корень всех бед России видит в советской власти и ее спецслужбах. Наличие аудитории — ложь этого акционизма. И именно в аудитории — сердцевина неминуемого понятийного кризиса этого типа акционизма.

Глеб Напреенко — историк искусства, художественный критик

Павленский в своих акциях всегда создавал мгновенно запечатлевающиеся в сознании ёмкие образы – образы, предназначенные для трансляции по сети и прочим медиа в виде фотографий. Герметичность и смысловая плотность этих образов всегда была связана с интернированием насилия – с мазохистическим замыканием агрессии на самого себя, на своё тело в ситуации блокады любого иного политического акта. О последней акции с поджогом дверей бывшего КГБ было сказано уже много, но, кажется, мало кто отметил, что Павленский пустил себе на службу эстетику сталинизма: в соцсетях повально восхищались красотой картинки, где отблески пламени скользят по идеально полированным абрисам монументального барочного портала, отрисованного Щусевым по всем правилам классической архитектурной выучки. Здесь Павленский извлёк из прошлого и апроприировал сталинское возвышенное. Возвышенное, например, в смысле эстетики Канта, которое Катарина Кларк связывала с реальностью чисток и большого террора, одним из главных лиц и агентов которого как раз и были расположенные на Лубянке ведомства.

Как пошутила искусствовед и художница Татьяна Эфрусси, недаром так органично смотрятся фотожабы с Павленским, стоящим на постаменте памятника Дзержинскому: судя по бурной реакции общественности, Павленский в новой медийной ситуации преуспел в создании знаковых телесных формул пафоса, которые когда-то стремился продуцировать соцреализм вроде «Рабочего и колхозницы» Веры Мухиной. И подобно тому, как героям соцреализма с их идеальными гештальтами было предписано или героическое молчание, или строго определенная их задачами речь, так и Павленский продолжает формировать свой образ через поведение в суде – поведение, как кажется, предопределенное ему с фатализмом трагедии. Если акционисты девяностых, например, Александр Бренер, взывали к упадку закона в государстве, к фигуре ослабшего Другого, а акционизм нулевых, вроде «Войны», ставил своей целью показать возможность ускользания или бегства от вновь установленного авторитаризма государственного закона, то Павленский идет на прямую и сознательную конфронтацию лицом к лицу с государством. Именно эта конфронтация оказывается основой для консолидации образа – образа, в том числе, эстетического. Какую цену придется заплатить Павленскому за такой путь конструирования своего образа и как власть использует этот замкнутый образ – как и все замкнутые образы, подверженный манипуляциям – покажет время.

Рубрика: Культура, Политика, Статьи | 1 комментарий

Открытые семинары в ноябре

opendoc

Мы продолжаем программу открытых семинаров в Театре.док

Семинар #6 / 29 ноября, 20-00
Как нам организовать протест?

ФБ-встреча

Вводные сообщения Константина Корягина «От биополитического производства к партийной борьбе»
Сергея Решетина «5 типовых черт крупных протестов в России последних 25 лет»

Рекомендованные публикации:
Антонио Негри «От горизонтальности к вопросу о власти»
Константин Корягин «Оркестр без дирижера как проблема организации субъекта сопротивления»
Сергей Решетин «Как провести свою кампанию протеста»

Рубрика: Действия | Оставить комментарий

О плане Глазьева — всерьез

MINSK, BELARUS. OCTOBER 10, 2014. Russian president Vladimir Putin, presidential aide Sergei Glazyev (R-L front) and foreign minister Sergei Lavrov (background) at a session of the Supreme Eurasian Economic Council at the level of heads of states at Minsk's Palace of Independence. Mikhail Metzel /TASS Белоруссия. Минск. 10 октября. Советник президента РФ Сергей Глазьев, президент России Владимир Путин (слева направо на первом плане) и министр иностранных дел РФ Сергей Лавров (на втором плане) в перерыве заседания Высшего Евразийского экономического совета на уровне глав государств во Дворце Независимости. Михаил Метцель/ТАСС

Сергей Глазьев, российский экономист и советник Путина, все чаще появляется в новостях. Он много выступает с докладами о «неотложных мерах», которые могли бы помочь выйти из кризиса, перезапустить экономический рост и совершить технологический рывок. Либералы от предложений Глазьева просто отмахиваются, считая их завиральными идеями, которые быстро приведут страну к катастрофе. Патриоты разных оттенков, включая «красных консерваторов», Глазьева скорее поддерживают, но не особенно вникают в его идеи.

Реальный статус и влияние Глазьева оценить трудно. С одной стороны, должность советника президента явно что-то значит. С другой, экзотические и просто нелепые высказывания Глазьева о «миллионах психически больных украинцев», «нацисте Порошенко» и необходимости «объединить церковь с государством» вроде бы выводят его за рамки осмысленной дискуссии, делая стопроцентным маргиналом.

И все же трудно не заметить, что в последнее время у Глазьева появляется все более серьезная аудитория, вплоть до Совбеза РФ, где он выступал 15 сентября. Уже поэтому к предложениям Глазьева стоит приглядеться. Помогут ли они экономике, как повлияют на общество, чьи интересы выражают?

В целом экономические идеи Глазьева представляют собой смесь из неосоветского модернизаторства и финансового национализма, который набирает популярность во многих странах, особенно после кризиса. Глазьев предлагает установить политический контроль над ЦБ РФ, обеспечить дешевый внутренний кредит, перестать хранить деньги в гособлигациях США, создать независимую платежную систему стран БРИКС, установить контроль над движением капитала, жестко ограничить использование иностранных валют в национальной экономике, бороться с офшорами. Чтобы совершить технологический рывок, по мнению Глазьева, необходимо «развертывание системы стратегического планирования с централизацией ключевых функций на уровне Президента России», которая позволила бы в кратчайшие сроки перейти к «новому технологическому укладу».

Здесь следует сказать, что некоторые страны реализуют отдельные элементы плана Глазьева, и более того, в кратко- и среднесрочной перспективе это дает эффект. Так, премьер-министр Венгрии Виктор Орбан, пришедший к власти в 2010 году, не только нанес серьезный удар по демократическим институтам, но и перешел к «неортодоксальной», т.е. противоречащей рекомендациям МВФ финансовой политике. Он установил прямой политический контроль над ЦБ, отложил на неопределенный срок переход на евро, атаковал банки с иностранными собственниками и установил для них специальные налоги, ограничил кредиты в иностранных валютах, обеспечил дешевые кредиты для венгерского среднего и малого бизнеса и резко сократил бюджетный дефицит и госдолг путем национализации системы частных пенсионных накоплений, которая принесла в бюджет 14 млрд долл. Все это привело к возобновлению экономического роста и улучшению основных макроэкономических показателей: отношения госдолга к ВВП, уровня бюджетного дефицита, уровня инфляции и торгового баланса. При этом венгерские гособлигации успешно торгуются на международных рынках, а «неортодоксальные» финансовые меры Орбана позволили добиться «ортодоксальной» цели: сокращения бюджетного дефицита ниже рекомендуемых ЕС 3%.

orban

Премьер-министр Венгрии Виктор Орбан.

«Для исследователей международной политической экономии венгерский опыт демонстрирует, что финансовый национализм – это не просто пустые фантазии неосведомленных политиков. Такой курс может проводиться в самом сердце Европы и не препятствовать развитию экономики», — делают вывод Джулиет Джонсон и Эндрю Барнс, опубликовавшие исследование финансовой политики Орбана в престижном International Review of Political Economy.

Однако все это не значит, что (1) план Глазьева сработает и приведет к положительным экономическим результатам в России, (2) он не будет иметь тяжелых социальных последствий.

Прежде всего, основное противоречие российского капитализма (а Глазьев хочет именно спасти капитализм, а не заменить его чем-то другим) находится не в финансовой/монетарной сфере, а в «политическом» характере этого капитализма: взаимопроникновении власти и собственности, господстве рентоориентированных (или, проще говоря, занятых воровством) бюрократических элит. Это хорошо видно на примере т.н. «деофшоризации», которую Путин давно уже объявил и без Глазьева: недавно была вскрыта схема по выводу 6 млрд долл., осуществленная братьями Ротенбергами, то есть бизнесменами, приближенными к Путину. Не исключено, что сам Путин и был конечным бенефициаром. Налицо, скажем так, парадокс. К разрешению которого Глазьев даже не приближается.

Кто будет пользоваться дешевым внутренним кредитом и всеми государственными льготами, которые предлагает Глазьев? Те же госкорпорации, которые уже сейчас не могут обеспечить экономический рост. Как бороться с такого рода коррупцией, не проводя политических реформ? Никак. В политическом плане Глазьев предлагает всего лишь очередную «централизацию ключевых функций на уровне Президента России», но все и так уже завязано на Путине. «Централизация», создание каких-то неконституционных «комитетов», которые предлагает Глазьев, только еще больше разбалансирует и так уже практически неспособную к эффективной работе бюрократическую машину, еще усилит возможности для коррупции, потому что не решает главного вопроса – подотчетности власти населению.

И наконец, финансовый национализм отнюдь не означает перехода к прогрессивной социальной политике. Так, Орбан совмещает отдельные «неортодоксальные» меры в финансовой сфере с вполне себе «ортодоксальными» в социальной. Проще говоря, с 2010 года в Венгрии проводятся брутальные неолиберальные реформы: увольнения бюджетников, сокращение социальных пособий, введение плоского подоходного налога, что в сочетании с резким ростом НДС приводит к регрессивному налогообложению. Орбан заботится о «национальной буржуазии», а не о бедных, которые вместе с цыганами просто пополняют ряды «внутренних врагов». Нет никаких причин, почему российские власти не стали бы реализовывать план Глазьева именно в таком виде – робкие протесты самого Глазьева («А как же наука! НИОКР! Технологический уклад!») вряд ли кого-то будут волновать. Пример Венгрии показывает: чудес не бывает, политический авторитаризм не приводит к расширению социальных прав, — к такому расширению приводит социальный протест, который авторитарные режимы подавляют.

glaziev2

Сложно не увидеть прямой связи между ростом экспертной активности Глазьева и стремительным увеличением военного бюджета вкупе с репрессивным курсом Кремля внутри страны. Повторяемый во всех его докладах последних двух лет тезис — против России ведется «гибридная война», организованная Америкой, и предлагаемые экономические меры являются единственным способом обеспечения национальной безопасности. Поддержка науки и рост инвестиций в высокие технологии рассматриваются Глазьевым практически исключительно в контексте интересов военно-промышленного комплекса.

Финансовый национализм и милитаризм органично сочетаются с подавлением свободы слова («информационная безопасность») и усилением борьбы против «пятой колонны». Ведь Запад, мечтающий об уничтожении русской православной цивилизации, пытается опорочить самое святое: «Удары будут наноситься, прежде всего, по опорам высшей государственной власти. Бюрократия будет обвиняться в коррупции и дискредитироваться в глазах населения… правоохранительные органы будут выбиваться из-под государства страхом перед ответственностью за противоправные насильственные действия».

Левым следует отбросить всякие иллюзии о том, что в России «государственники» борются с «олигархами-компрадорами», при этом Глазьев выражает интересы «государственников», выступающих за хороший, «национально-ориентированный» капитализм, а либеральные политики – интересы «компрадоров», которые хотят подчинить Россию Западу. Правящий класс в России один и состоит из патронажной пирамиды друзей Путина разной степени приближенности — как чиновников, так и бизнесменов. Правила игры были установлены в 2004 году и с тех пор практически не менялись. Рост популярности Глазьева в чиновничьих кабинетах скорее говорит о попытках нащупать какую-то альтернативную стратегию самосохранения в условиях нынешнего кризиса и экономического тупика. Но даже если власти решатся на частичную реализацию этой «неортодоксальной» программы на свой страх и риск, можно с уверенностью заявить, что сделано это будет за счет населения, а не в его интересах.

Если у кого-то есть большое желание бороться за «национально-ориентированный капитализм», — стоит поддерживать Кудрина, а не Глазьева. Российский малый и средний бизнес, не включенный в патронажные сети разного уровня, куда больше выиграет от сокращения административных барьеров и бюрократического хищничества, а также от любого, сколь угодно малого расширения политической демократии и восстановления государственных институтов, прежде всего судов, чем от техно-модернизаторских фантазий Глазьева. Однако левым, вообще говоря, не свойственно бороться за капитализм, пусть даже «национально-ориентированный». Их цель – борьба за социальные и политические права наемных работников, борьба с классовым, гендерным, этническим, расовым угнетением. Православный экономист Глазьев к этой борьбе не имеет ни малейшего отношения.

Илья Матвеев — исследователь, преподаватель.

При участии Ильи Будрайтскиса.

Рубрика: Политика, Статьи, Экономика | 10 комментариев

ЮАР: студенты протестуют — и выигрывают

SA-5

Крупнейшее студенческое восстание со времен падения апартеида

Десять прекрасных дней борьбы принесли студентам ЮАР победу. Они вынудили Африканский национальный конгресс (АНК) объявить о заморозке платы за обучение, которую ранее планировалось поднять на 11%.

После демонстрации 14 октября в Университете Витса в Йоханнесбурге студенты по всей стране вышли на улицы против повышения платы за обучение, из-за которого десятки тысяч студентов вынуждены были бы покинуть университеты, присоединившись к миллионам, которые уже сейчас не имеют доступа к высшему образованию из-за его стоимости и необходимости зарабатывать на жизнь во время обучения.

Это было крупнейшее восстание студентов со времен падения апартеида. От элитных университетов, таких как Витс, Университет Родса в Восточной Капской провинции и Кейп-Таунский университет, до «исторически черных университетов» и политехнических институтов, таких как Университет Западной Капской провинции, Капский политехнический университет технологии и альма матер Нельсона Манделы, Университет Форт-Хейр, — повсюду студенты стали протестовать. Они использовали хэштег #FeesMustFall («Долой повышение») для координации, коммуникации и привлечения общественного внимания к проблеме.

Днем и ночью студенты проводили массовые встречи на кампусах, оккупировали административные здания и прерывали работу университетов. В Кейп-Таунском университете к студентам присоединились старшеклассники.

В период, когда занятий не было, активисты проводили дискуссии (teach-ins) и организовавали группы помощи в подготовке к итоговым экзаменам. Они сами занимались уборкой помещений во время оккупаций, понимая, что иначе этим придется заниматься низкооплачиваемому техническому персоналу университетов, а в случае черных студентов уборщицами нередко работают их же собственные матери.

Хотя в протестах в основном участвовали черные студенты, к ним также присоединились белые – экономическая ситуация бьет и по некоторым из них тоже. Много раз черные и белые студенты вместе стояли в сцепке и отражали атаки полиции.

sa-4

Восстание студентов взволновало часть преподавателей. Большинство из них сохраняло молчание, однако меньшинство разделилось: одна группа атаковала студентов, а другая, наборот, активно их поддерживала. Преподаватели выступили с заявлением солидарности, объявив, что поддерживают борьбу студентов за демократизацию университетов. А однажды преподаватели рискнули своей безопасностью, окружив «живым щитом» демонстрацию студентов Кейп-Таунского университета.

Движение #FeesMustFall оказало большое влияние на общество в целом: в течение недели к нему было приковано внимание страны. Даже во время Южноафриканской недели моды модели вышли на подиум с плакатами #FeesMustFall и #NationalShutDown (#ВсеобщаяЗабастовка).

Университетских администраторов протесты застали врасплох. Многие годы повышение платы за обучение сопровождалось лишь небольшими протестами. А сейчас, благодаря первому, мощному выступлению студентов Университета Витса, ситуация взорвалась. Университетские руководители привыкли к встречам со студенческими лидерами за закрытыми дверями. А сейчас студенты потребовали, чтобы руководители встретились с ними публично.

Ректоры университетов Уитса и Родса вышли к массам студентов, пытаясь убедить их принять повышение платы за обучение. Ректор Уитса попробовал прекратить протесты уступкой: плата будет повышениа не на 10,5, а на 6%. Студенты это предложение отвергли. После четырех дней оккупации университета ректор вынужден был заявить о заморозке платы за обучение.

SA-1

За пределами кампусов

В последующие дни студенты, прервав работу университетов, вышли на улицы и к правительственным зданиям, требуя от АНК заморозить плату за обучение и повысить расходы на высшее образование.

Государственное финансирование университетов сокращалось многие годы. В 2000 году оно составляло 50% общих расходов, сейчас составляет 40%. Разница компенсировалась ростом платы за обучение, которая сейчас обеспечивает одну треть доходов университетов (в 2000 году этот показатель составлял 25%).

В ответ на волну оккупаций университетов министр высшего образования встретился с ректорами и договорился о потолке повышения платы в 6%. Но это предложение было снова отвергнуто студентами.

21 октября в Кейп-Тауне большая группа студентов прошла маршем к зданию Национальной ассамблеи, в которой в этот момент проводилось голосование. Не менее 1 тыс. студентов открыли ворота парламентского округа и приблизились к зданию парламента. В ответ полиция атаковала их слезоточивым газом и светошумовыми гранатами. 29 человек были арестованы, шестерым было предъявлено обвинение в «государственной измене».

На следующий день 1 тыс. человек вышла к зданию суда, после чего обвинения в «государственной измене» были сняты, но студентам все еще грозят серьезные штрафы.

Вскоре демонстрации начались по всей стране, развернулась кампания за всеобщую университетскую забастовку. Протестуя против насилия, примененного к участникам митинга у Национальной ассамблеи, тысячи студентов вышли на улицы Кейп-Тауна, а в Йоханнесбурге состоялся многотысячный марш к штаб-квартире АНК.

23 октября, в пятницу, десятки тысяч человек прошли маршем к правительственным зданиям в Претории. И снова протестующие были встречены слезоточивым газом.

Студенты, вышедшие из кампусов Университета Йоханнесбурга и Университета Западной Капской провинции, столкнулись с беспрецедентным насилием: водными пушками, резиновыми пулями, светошумовыми гранатами, перцовым газом, а в какой-то момент и с предупредительными выстрелами боевыми патронами. Все это только разозлило студентов.

Протестующие студенты также столкнулись с резко враждебным освещением в популярных СМИ, которые изображали их или бунтарями, склонными к насилию и хаосу, или привилегированными эгоистами. При этом АНК и оппозиционный Демократический альянс (бывшая Национальная партия) пытались использовать движение и извлечь из этого политическую выгоду.

Студентов поддерал ведущий профсоюз страны, Национальный профсоюз металлистов (NUM), наравне с некоторыми другими профсоюзами, которые постепенно сбрасывают с себя цепи трехстороннего альянса АНК, Конгресса южноафриканских профсоюзов и Компартии, который за последние два десятилетия сделал все возможное, чтобы подавить социальную борьбу.

SA-3

Вестники бури

Это восстание — больше, чем борьба против повышения платы за обучение. Оно стало вызовом всей структуре и идеологии университетского образования в ЮАР после апартеида: тому, чем оно является сейчас, и тому, чем должно стать.

Кампании #FeesMustFall предшествовала борьба низкооплачиваемых работников против аутсорсинга. Эта борьба велась многие годы и включала забастовки рабочих, которых поддерживали активисты из университетов.

Студенты также подняли на щит требования рабочих. В некоторых университетах уборщики присоединились к студенческой забастовке, а в Университете Уитса охранники заявили о своей солидарности с протестом.

Один из источников #FeesMustFall – многолетнее требование изменения программ преподавания так, чтобы они отражали мультикультурное общество, а не власть белых. Студенты держали плакаты со ссылками на «1976» — год, когда предыдущее поколение студентов в Совето боролось с принудительным обучением африкаансу, языку белого меньшинства.

С 1994 года [года падения апартеида] многое изменилось, но наследие апартеида все еще довлеет над страной. АНК вызывает все больший гнев населения. На одном из плакатов был